Когда я в первый раз увидел Ольгу, она сидела на полу между двумя партами и пыталась починить розетку шариковой ручкой.
То есть формально – она делала вид, что просто копается в рюкзаке, а фактически – аккуратно поддевала пластик синим колпачком, глядя на искрящийся внутри контакт с вниманием сапёра самоучки. В коридоре, где мы ждали лабораторную по «Основам электроники и схемотехники», и так было душно: запах мокрых курток, дешёвого дезодоранта и перегретых тел, как в купе на четверых, куда зачем-то продали пятый билет. Искры в розетке добавляли ощущение, что вот сейчас что-нибудь точно полыхнёт.
– Ты либо гений, либо самоубийца, – почему-то сказал я вслух, прежде чем успел придумать что-то более остроумное.
Она вскинула голову. Свет из узкого окна коридора полосой падал ей на лицо, выхватывая веснушки на переносице и тонкий, чуть упрямый изгиб губ. Волосы были собраны в неаккуратный хвост, из которого торчали пряди, как провода из старого удлинителя. Вся она казалась слегка растрёпанной, но при этом собранной внутри, как пружина.
– Это вы сейчас про себя или про меня? – уточнила она. Ручку при этом из розетки не вытащила.
– Про нас обоих, – ответил я. – Мы же поступили в МИРЭА, значит, уже сделали пару странных выборов.
Тогда «МИРЭА» ещё пробовали реформировать, приклеивая к нему длинные официальные названия, но для нас он всё равно оставался тем самым институтом: железки, схемы, программирование, корпуса, в которых всегда немного пахло паяльной канифолью, даже если это была кафедра менеджмента.
– А, – она кивнула, как будто этим всё объяснялось, и всё-таки вытащила ручку. – Розетка мёртвая. Это про нас на третьем курсе, если мы и дальше будем так бодро ходить на пары.
Я усмехнулся и сел рядом, опершись спиной о холодную стену. Плитка подо мной была шершавая, с застрявшими в швах песчинками. Коленом я случайно задел её локоть – тонкая кость, тёплая кожа, быстрый жест: она чуть отодвинулась, но не обиделась.
– Ты на «электронку» к Пахомычу? – я кивнул в сторону закрытой двери лаборатории.
– Ага, – она поморщилась. – Это который с усами, как у доброго сказочного деда, и лабораторными на восемь листов формата А4?
– Он самый. – Я закатал рукав, показывая тонкую красную царапину. – В прошлый раз он меня осциллографом швырнул. Ласково. На правах наставника.
Она прищурилась, изучая след.
– Значит, вы были неправы, а он был прав, – сделала она вывод. – Это же институт. Тут авторитет измеряется не степенями, а массой бросаемых предметов.
Мы оба одновременно чуть усмехнулись и на секунду замолчали. За дверью лаборатории что-то глухо грохнуло, потом послышался голос Пахомыча: растянутый, с интонациями человека, который видел уже три поколения студентов и был уверен, что четвёртое его тоже ничем не удивит.
