Кнеллер привязывал руки и ноги девушки к кольям. Неторопливо и ловко, как всегда. Она зашевелилась, тихо застонала. Кнеллер равнодушно взглянул в её полные отчаяния глаза. Ещё одна, очередная, жертва. Ещё один скучный ритуал.
Баночка с краской стояла наготове. Изящная кисточка с резной ручкой ждала своего часа. Кнеллеру предстояла нудная работа: нанести на тело жертвы знаки перехода.
Цифры и глаза, пронзённые стрелами, на груди и животе. Извилистые линии на руках и ногах. Символ бесконечности на лбу. И его фирменный знак: начальная буква настоящего имени. "А" — как подпись художника на картине.
Девушка и была своеобразной картиной. Демонстрацией экзистенциального ужаса перед неизбежной смертью. Кнеллер чувствовал сладковатый аромат жасмина, забивающий ноздри. Так всегда пахнет страх. Безотчетный животный страх, парализующий волю.
Голая кожа девушки покрылась пупырышками и посинела. Это слегка портило картину, но, увы, Кнеллер ничего не мог поделать. Нельзя воздействовать магией на сознание жертвы в момент перехода.
— Девятьсот девяносто семь, девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто девять… — громко и чётко считал он.
Всё, подготовительные работы закончены. Он вытер пот со лба, потянулся к щеке девушки — погладить напоследок. Лина дёрнулась, пытаясь увернуться. Верёвки врезались в её запястья и щиколотки, не пуская. Она сдавленно мычала, но, к счастью, хотя бы не рыдала. Слёзы, мольбы — от них так тошно, что хочется выть.
— Не волнуйся, всё произойдёт быстро, — пообещал он и встал с колен.
Книга уже лежала на подставке. Пожелтевшие страницы трепетали на ветру. Кнеллер открыл нужное место и принялся читать вслух на языке другого мира. На жертву он больше не смотрел.
Только произнеся последние слова, вновь кинул жадный взгляд на Лину — так звали жертву. Сейчас начнется самое интересное: её последние минуты в этом мире. Кнеллер знал: она будет кричать. Громко, невыносимо отчаянно. От боли и осознания неизбежного. А потом просто исчезнет — переместится в храм богини. Что там с ней дальше — не его печаль. Он уже сделал свою работу.
Лицо жертвы исказилось гримасой боли, и Кнеллер вобрал его в память. Когда всё закончится, он запечатлеет её эмоции на холсте. И в его коллекции появится очередной шедевр.
«Эта 999-я хороша, — рассеянно подумал он. — Но всё равно — слишком пресная. Может, со следующей повезёт».
Символы на ее теле пылали, заливая пространство ярким светом. От него не было спасения: напрасно жертва жмурилась и крутила головой. Впрочем, Кнеллера свет не тревожил. Он опасен лишь для смертных — не для него.
