Не знаю, зачем я это делаю. Может быть, потому что за последние три недели я не сказала вслух ни одной настоящей фразы — только «да, я подпишу», «нет, вопросов нет», «спасибо, что предупредили» — и мне физически необходимо было хоть где-то произнести то, что происходит на самом деле. Бумага не перебьёт, не отведёт взгляд, не сменит тему. Значит, буду говорить с ней.
Итак: меня зовут Нора Эштон, мне девятнадцать лет, и три часа назад я въехала в город, о существовании которого не подозревала ещё месяц назад.
Папа не хотел, чтобы я ехала. Если быть точной — папа не хотел, чтобы этот дом вообще существовал в его жизни, а я оказалась той несчастливой случайностью, которой пришлось напомнить ему, что прошлое нельзя просто запереть на ключ. Я до сих пор помню его лицо в тот вечер, когда пришло письмо от нотариуса: как он молча читал его за кухонным столом, как его пальцы судорожно сжали стакан с водой, так что побелели костяшки. Рука застыла на середине движения. Потом он побледнел — по-настоящему, став серым, как пепел, — и сказал голосом, от которого у меня внутри всё заледенело:
— Разбирайся сама, Нора. Я туда не вернусь. Никогда.
Я спросила почему. Спросила, что не так с домом бабушки Элеанор, которую я никогда не видела, о которой он за девятнадцать лет моей жизни обмолвился едва ли десятком слов. Он не ответил. Просто вышел из кухни, хлопнув дверью так, что задрожали старые чашки в буфете. А на следующее утро молча положил на стол связку тяжелых, потемневших от времени ключей и помятый лист с адресом.
Я не самая смелая девушка на свете. Но я упрямая — это папино собственное определение, которое он бросал мне в лицо каждый раз, когда я отказывалась уступать. И вот эта упрямость, замешанная на обиде и глухом любопытстве, усадила меня за руль его старого, пропахшего бензином и кофе седана в понедельник утром и повезла через три штата к городу с названием, которое звучало так, будто сошло со страницы готического романа: Рэйвенсхолм.
Городок появился из-за поворота внезапно, будто кто-то резко отдёрнул тяжелый бархатный занавес. Черепичные крыши, выкрашенные в пастельные тона — кремовый, небесно-голубой, нежно-розовый. Флюгера в форме воронов — на каждой второй крыше, серьёзно, — медленно поворачивающиеся на ветру с тихим, почти музыкальным скрипом. Аккуратные палисадники, где даже сорняки и дикий плющ будто были подстрижены специальными садовниками для создания идеальной картинки. Солнце било прямо в лобовое стекло — ослепительно, без единого облака на ярко-синем небе. Я невольно подумала, насколько странно и даже пугающе то, что место с таким мрачным «птичьим» названием оказалось самым солнечным городом, какой я видела за последние годы. От этой безупречности веяло чем-то искусственным.
