Рассвет 22 июня окрасил Карпаты в кроваво-алый. Воздух, ещё минуту назад свежий и чистый, наполнился грохотом взрывов, запахом гари и пороха. Пограничники Коломыйской комендатуры, только что сменившиеся с дежурства, вскакивали на ноги, хватая оружие, застёгивая гимнастёрки, проверяя магазины автоматов. В казармах царила суета, но не паника — дисциплина и выучка брали своё.
Старший лейтенант Дмитрий Егорович Ермаков выбежал из казармы, на ходу застёгивая гимнастёрку. Его взгляд метнулся к вольеру — собаки уже лаяли, рвались с цепей, чувствуя тревогу хозяев. Их лай сливался с грохотом взрывов, создавая жуткую какофонию, предвестницу беды.
— Спокойно, ребята, спокойно, — тихо, но твёрдо произнёс он, подходя к вольерам. Его голос, обычно спокойный и ровный, сейчас звучал особенно уверенно. — Сейчас будем работать.
Рядом возник Виктор Дмитриевич Хазиков, его заместитель. Лицо бледное, но голос ровный:
— Дмитрий Егорович, немцы на том берегу. Уже переправляются.
Ермаков кивнул. Он знал каждую собаку по имени, помнил, кто боится громких звуков, а кто рвётся в бой. Сейчас все они были нужны. Он окинул взглядом вольеры, словно пересчитывая своих четвероногих бойцов.
— Выводить по пять, — приказал он. — Проверять снаряжение. И… пусть возьмут воды. Надолго.
Овчарки, уже на поводках, тянули вперёд, нервно принюхиваясь. Гром, чёрный пёс майора Лопатина, глухо зарычал, глядя в сторону границы. Его шерсть встала дыбом, глаза сверкали яростью.
