- Пусти, - взмолилась, - Пусти, окаянный..., - уж слёзы в голосе. Не чает Любава вырваться, клонится от него назад гибкой тростинкою, выгибается спиной, того гляди, подломится. Сердечко бьётся испуганной пташкой, разорвётся, не выдержит. А он ловит спину сильной рукой, не пускает. Дыханием горячим опаляет лицо, к устам тянется. А как коснулся губами, совсем потеряла разум, укусила за губу, зло, остро, до крови. Дрогнул, прянул от лица её, сверкнул очами гневно.
- Мавка! Девка злая, непокорная!
Но не пустил, стиснул ещё крепче, что задохнулась она, от силы его, от ужаса, от слабости своей, и вмиг заволокло всю мглою алой, вертанулся мир и сгинул. Осела в руках его, белая. Замер Ратмир, будто очнулся, ослабил руки, дал дыхания, не бьётся больше, повисла куклой тряпичной. Враз схлынул страстный морок, ясность вернулась, да поздно. Холодным потом по спине прошибло, прижался губами к тонкой жилке на шее, нет, бьётся ещё сердечко, слабо, тихо, будто таясь от него, супостата. Опустил на траву, провёл ладонью жёсткой по нежной щеке. Что ж ты делаешь со мной, лихоманка? Отчего разум теряю? Гладит волосы шелковые, его стараньем растрёпанные, а сердце жжёт виной и страхом, что натворил с девкой, словно, и правда, окаянный… Застонала тихо, нежная, дрогнули ресницы. Отшатнулся, чтоб ещё пуще не напугать, когда очнётся. Как быть? Сердце стальным обручем жмёт, нет сил отпустить от себя. Ни на минуту, ни на долю мгновения. Руки сжал в кулаки, до боли, до хруста. Камень бы сейчас крошить теми кулаками, дерева одним ударом валить. Приподнялась, ноги к себе потянула, оперлась ладошками о землю, напряглась вся, словно зайчишка малый перед побегом. Вздохнул тяжело, с мукою.
- Не беги от меня, Любава. Не буди во мне волка лютого. Побежишь, не стерплю, следом кинусь.
А сам глаза отводит, хмурит брови тёмные. Слаба ещё, куда ей бежать? Лес пусть светлый, да дремучий, далеко до людей, вон куда загнал их её страх, её бегство без оглядки. Как и словил, не помнил. Только мчался, дороги не разбирая. Ветки по лицу хлестали, грохотало сердце в азарте погони, летел вперёд, как волк за добычей. И не было тогда в лесу воеводы степенного, перед людьми и князем заслуженного, не было воина славного, себе цену знающего. Всё растерял по дороге, всё забыл. Словно опутало мороком, ослепило, оглушило волшбой. Спросил голосом глухим, виною измученным:
- Признайся, девка, не присушила ли меня?
Она вздрогнула, вскинула на него глаза зелёные. Колдовские, опасные глаза. Плещется в них обида, слезами наливается. Закусила губу дрожащую.
