Автобус выдохнул её на пустынную площадку, именуемую автостанцией города Вереска, будто решил избавиться от лишнего груза. Вероника вытащила свой чемодан, и колёсики глухо заскрежетали по потрескавшемуся асфальту, выписывая первую борозду на пути обратно.
Она стояла и дышала. Воздух пах по-другому. Не выхлопом и бетоном, как в Екатеринбурге, а чем-то холодным, металлическим и сладковато-хвойным. Ветер с Уральских гор. Он продувал насквозь, забираясь под полу пальто, и напоминал: ты дома. Дома, которого не хотела.
Вереск лежал перед ней в осеннем полумраке. Тот же Дворец культуры «Металлург» с гигантской мозаикой, где мускулистые рабочие ковали неведомое будущее. Трещина рассекала одного из них от плеча до талии, как шрам. Та же гостиница «Уралочка» на пять номеров с вывеской, где не горела буква «ч». Такое ощущение, что город замер в 1993 году, глубоко вздохнул и решил больше не двигаться.
Чемодан предательски грохотал, нарушая тишину безлюдных улиц. Её пятиэтажка, панельная, серая, с балконами, похожими на кривые зубы, была на окраине. Микрорайон так и назывался – «Соцгородок». Когда-то здесь селились передовые рабочие. Теперь – те, кому некуда больше ехать.
Подъезд встретил её запахом. Не просто запахом старого дома – плесени, кошачьей мочи и варёной картошки. Это была сложная, многослойная композиция. На верхних нотах – резкий «Доместос» и сигаретный дым. Глубже – грибок, впитавшийся в бетон. И под всем этим, едва уловимый, но неустранимый – сладковатый, пудровый аромат духов. «Красная Москва». Духи её бабушки. Веронике стало не по себе. Бабушка умерла семь лет назад.
Лифт, конечно, не работал. Табличка «Не работает» висела криво, и бумага пожелтела. Она толкнула тяжёлую дверь – та с скрипом поддалась. Внутри было тесно и темно. Ржавое зеркало в торце покрылось чёрными прожилками. Вероника нажала кнопку пятого этажа по привычке – и тут же убрала палец. Идиотизм. Но прежде чем она успела выйти, створки с лязгом захлопнулись.
Паника, острая и мгновенная, ударила в солнечное сплетение. Она потянула за скобу – не поддавалось. Сердце заколотилось. «Спокойно, просто заело, сейчас…» Она стала нажимать на все кнопки панели. Ничего. Тишина.
И тогда в лифте стало холодно. Температура упала буквально на глазах, её дыхание превратилось в пар. Запах духов усилился, стал удушающим, как в гримёрке у стареющей актрисы. Вероника обернулась к зеркалу, чтобы увидеть своё перекошенное лицо.
В зеркале смотрела на неё другая женщина.
Молодая, лет двадцати пяти. Волнистые волосы, уложенные в тугую косму набок, как носили в конце семидесятых. Выражение лица не испуганное, а скорее… скорбное. Губы шептали что-то беззвучно. Она была одета в светлую блузку с рюшами у горла.
