Он не пришёл на следующий день. Не пришёл через девять дней. Но она знала – он придёт. Придёт потому, что его мать упала в обморок на похоронах. Потому что дети постоянно упоминали о нём в школе. Потому что она сама опубликовала некролог. Такое теперь не прощают. Теперь следят и делают выводы. Отпевание в церкви, пропущенные на работе дни, даже ношение траурного платья – всё фиксируется невидимой рукой в невидимой тетради. Методичный, холодный и бесчеловечный разум ставит одну галочку за другой, формулирует ответ – и отвечает.
Он пришёл на сороковой день. Пришёл гостем на собственные поминки. Не помогли занавешенные в день похорон зеркала: современная нежить не суеверна. Не помогла замена замков: разумеется, у него был ключ. Они знали, что он придёт. Догадывались, когда. На поминки не пришли ни друзья, ни коллеги, ни двоюродные. Его дядя, брат его отца, ещё до казни отвёл её в сторону и тихо, но настойчиво начал давать советы. Не забирать тело. Не хоронить. Не вспоминать. Она тогда смотрела на неряшливую бороду и чудовищный свитер, и пыталась как-то понять смысл этих слов. “Ты сама навлечёшь это на себя! Он того не стоит!”. Он никогда не любил племянника. Ему было легко советовать что-то подобное.
За сорок дней она десяток раз пыталась досмотреть то интервью с учёным, который участвовал в создании кошмара. Отвратительный всклокоченный очкарик в криво сидящем пиджаке с энтузиазмом маньяка рассказывал что-то об ограниченном воспроизведении личности, пенитенциарном применении мифологических образов и прерывании культурного наследования поведения в семьях. Её начинало тошнить после трёх минут.
На кладбище они встретили спокойного человека в потёртом костюме. Он быстро оглядел всех собравшихся, отстранённо кивнул и зашагал прочь. В тот момент она поняла, что все они, собравшиеся у гроба, и правда навлекли это на себя. Что он вернётся. Они были готовы. Не были.
Вошедший двигался, как он. Та же походка, та же мимика. Обыденность, словно он вернулся с работы, а не с того света. Он сел за стол, на котором стоял его собственный портрет с чёрной лентой, посмотрел в глаза каждому из пришедших на поминки, и улыбнулся. Махнул рюмку водки, оставленную для него, но не для него, и закусил чёрным хлебом. Потом потянулся к кутье и как ни в чём не бывало начал есть.
– Пошёл вон. – сдавленно прошипел его отец. Он поднял глаза и улыбнулся снова.
– Нет. Это мой дом, а не твой. Я решаю, кто здесь останется, а кто пошёл вон. Ты можешь остаться.
– Ты – не мой сын!
– Ну конечно же нет. Но юридически – да. Можешь проверить документы. Папаша.
