Сергей Борисович Бехтеев никогда не считал себя человеком, способным на поступок. Он был учёным до мозга костей — в прямом смысле этого слова, ведь именно мозг, его тёмные извилистые лабиринты, занимали все его мысли вот уже пятнадцать лет. В свои тридцать семь он занимал должность профессора кафедры нейробиологии Свердловского государственного медицинского института (СГМИ).
Внешность Сергея Борисовича вполне соответствовала его кабинетному образу жизни: он был худощав, слегка сутулился, когда стоял, и носил старомодные очки в роговой оправе, которые вечно сползали на кончик носа, стоило ему склониться над микроскопом. Черты лица у него были тонкие, интеллигентные; русые, чуть вьющиеся волосы уже тронула ранняя седина на висках, а серые глаза смотрели на мир внимательно и немного рассеянно, словно он постоянно обдумывал какую-то сложную задачу. Жил он один, в малогабаритной «двушке» на пятом этаже панельной девятиэтажки в самом конце улицы Студенческой, во Втузгородке. Квартира была обставлена просто: старый диван-книжка, застеленный клетчатым пледом, письменный стол у окна, заваленный книгами и чертежами, и книжные полки до потолка по всем стенам. Телевизор «Рубин» он включал редко, только чтобы посмотреть новости, да и то не каждый день. На кухне, под выцветшим календарём с видом Кремля, вечно капал кран, и Сергей Борисович, просыпаясь по ночам, слушал это мерное «кап-кап-кап», похожее на метроном его собственной, размеренной жизни.
В то утро, первого апреля, Сергей Борисович проснулся от яркого солнца, бившего в не зашторенное окно. Уральская погода, как всегда, преподнесла сюрприз: ещё вчера вечером трещал двадцатиградусный мороз, а сегодня столбик термометра поднялся до плюс трех. За окном, во дворе-колодце, пахло мокрым асфальтом, а с крыш с весёлым шумом падала капель.
Он прошлёпал босыми ногами на кухню, поставил чайник и машинально щёлкнул кнопкой телевизора. Старый «Рубин» прогрелся не сразу, но вот экран осветился, и диктор с привычной казённой бодростью зачитал сводку: «Международная обстановка остаётся напряжённой. Генеральный секретарь подчеркнул необходимость укрепить обороноспособность...» Сергей Борисович слушал вполуха, насыпая заварку в ситечко. Потом пошли новости внутренние: о паводках в Поволжье, о подготовке к посевной в южных регионах, о пуске нового прокатного стана в Магнитогорске. Всё это проходило мимо его сознания, как шум дождя за окном.
Вдруг он насторожился. Диктор бесстрастно сообщил: «...в Москве задержан гражданин, подозреваемый в шпионаже в пользу иностранной разведки. При обыске изъяты секретные чертежи...» Бехтеев замер с чайником в руке. Шпион. В Москве. Что-то не обычное из ряда вон выходящее, и холодок пробежал по спине. Но диктор уже перешёл к прогнозу погоды, и Сергей Борисович торопливо прибавил громкость. «В Москве сегодня переменная облачность, без осадков, температура плюс пять... В Ленинграде дожди, плюс два... В Свердловске — ясно, плюс три, ветер юго-западный...» Он удовлетворённо кивнул — день обещал быть погожим. Едва диктор закончил, как из динамиков полилась песня — «Нежность» Майи Кристалинской. Сергей Борисович, взглянув на часы, понял, что еще немного и опоздает на трамвай, решительно нажал кнопку, оборвав песню на полуслове. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением закипающего чайника.
