Восемнадцать сорок три по бортовому, среда. Ничего вечернего на станции «Сад-3» не бывает: бактерии в баке Б-2 жрут двадцать четыре часа, диодные стойки греют по программе, и две вентиляции — основная и резервная — уже четырнадцатый месяц урчат в одной ноте, то поднимая, то опуская тон на пол-герца, что слышат только Селивёрстова и Митя Гольдштейн, остальные привыкли.
Вера стояла на третьей ступеньке стремянки и смотрела через окошко обзора на тёмно-зелёный, почти болотного цвета, бульон. Снаружи окна была не вода — вода была между двойными стёклами, контур теплоизоляции, второе стекло уже в баке. По поверхности бульона ходила лёгкая рябь от продувки в восемь литров в минуту.
«Сорок седьмая», — записала она в журнал. — «18:43 — отбор пробы. Эфиры: 2-метилбутаноат — 0,42 ppm, изовалериат — 0,18, ацетат — фон. Профиль смещён в яблочно-грушевую. Состав партии в коридоре. Подмесов не выявлено».
Она нажала «отправить». Через двенадцать секунд гарнитура щёлкнула:
— Селивёрстова, — Лаврушин говорил так, словно его уже из чего-то вытащили. — Ты что, опять.
— Опять.
— У меня смена в семь утра. Я сегодня в восемнадцать сдал, ушёл, постелил, лёг. Что у тебя?
— Эфиры. Снова. 2-метилбутаноат, изовалериат, фоновый ацетат. Профиль смещён в яблочно-грушевую.
— Сладкое?
— Сладкое, Костя. Сладкое уже четвёртые сутки. И это не от состава. Состав в норме.
— Печь восемь, бочка двенадцать, поведение в норме?
— В норме.
— А ты регистрируешь.
— Регистрирую.
— Откушают завтра — расскажут. Не дёргай меня вечером.
Гарнитура щёлкнула. Лаврушин отрубился.
Вера слезла со стремянки, выключила свет в обзорной нише и встала у пульта. На большом экране был профиль партии. Партия 47: белок 38,2 г/л, аминокислотный состав в коридоре, витамин B12 в норме, жирорастворимые в норме, минералка в норме, остаточный аммиак — ниже регламента. Всё было в норме.
Только пахло почему-то яблочным компотом с манной кашей.
Никакой манной каши на станции не было. Манную кашу нельзя положить ни в один консорциум: глютена в реакторе нет, крахмала нет, молочного жира нет; единственное, на что бактерии могли намекнуть — это смешение коротких эфиров и определённой аминокислотной фракции, которая в готовом виде идёт в пресс на белок и потом — в столовый «творог», как они между собой называли. Никакой манной каши.
Тем не менее пахло.
Вера записала: «Органолептика: сладкое тёплое молоко, манка». И отдельной строкой ниже, мельче, для себя: «47 — пахнет детским садом».
Дальше нужно было сесть, ничего не делать и идти спать. Вера села, посидела семь минут и пошла спать.
