Милава сидела на своем любимом камне у самой воды, наблюдая, как первые лучи солнца окрашивают гладь пруда в розовые и золотые тона. Утренний туман еще стелился над водой, но уже начинал рассеиваться под теплым дыханием рассвета серпня. Она расчесывала длинные волосы костяным гребнем, чувствуя, как каждая прядь откликается на близость родной стихии.
Год назад, когда Милава была еще простой девицей из деревни, что расположилась в полуверсте отсюда, она и не знала, что станет неотъемлемой частью этих вод. Теперь же пруд был ее домом, ее телом, ее душой. Она ощущала каждую рыбешку, что скользила в глубине, каждого водяного жучка на поверхности, каждый корешок ивы, что тянулся к влаге. Такова была природа мавки – слиться с водой воедино, но сохранить разум и память о прежней жизни.
У противоположного берега, среди густых камышей, виднелось что-то странное. Нечто бледное и неподвижное, что не вписывалось в привычную картину утреннего пруда. Милава нахмурилась, вглядываясь в туманную дымку. Сердце – если у мавок есть сердца – учащенно забилось.
Соскользнув с камня, она бесшумно вошла в воду. Теплая вода приняла ее, словно объятия матери, и Милава поплыла к странному пятну, почти не нарушая глади. Чем ближе она подбиралась, тем яснее становились очертания.
Тело. Женское, молодое. Девица лежала на спине среди поникших стеблей, раскинув руки, словно хотела обнять весь мир. Бледная кожа, светлые волосы, разметавшиеся по воде… Милава узнала ее – Дарья, дочь кузнеца. Всего восемнадцать зим, весела и смешлива, мечтала выйти замуж за сына мельника.
– Несчастная… – прошептала Милава, подплывая ближе.
Но чем внимательнее она рассматривала тело, тем больше странностей замечала. Дарья не была просто утопленницей. Ее платье, хоть и промокшее, лежало слишком аккуратно – не так, как бывает при борьбе с водой. Руки чисты, без следов царапин от камышей. И странно – вода вокруг девицы была такой прозрачной, без той мути, что обычно поднимается.
Милава осторожно приподняла одну руку мертвой. На запястье виднелся тонкий порез – аккуратный, словно ниточкой прочерченный. И еще один на шее, чуть ниже уха. Милава повернула голову Дарьи и вздрогнула.
На бледной коже проступали едва заметные знаки. Резы образовывали какой-то узор – не случайные царапины, а что-то нарочное. Милава не понимала их значения, но почувствовала нутром – в этих знаках таится что-то недоброе.
– Кто же тебя так изувечил, девонька? – прошептала она, аккуратно опуская руку мертвой обратно в воду.
И тут ее поразило самое странное. Крови совсем не было. При таких порезах должна была остаться хоть какая-то муть в воде, хоть какие-то пятна на камышах. Но все было чисто, словно Дарью только что осторожно положили сюда.
