Драккар[1] разрезал огромные волны Северного моря. Ледяной ветер трепал паруса из суровой холстины. Над головой висела мрачная, серая хмарь; тучи спускались низко-низко, почти касались поверхности воды, в которой отражалось темное небо. Всюду, куда бы ни падал ее взор, виднелось лишь бескрайнее море, и Яромире казалось, что не осталось нигде ни земли, ни цветов, ни ясного солнца. Лишь одна беспроглядная серая тьма.
Она сама была во всем виновата. Следовало слушать отца. И матушку.
На драккаре было холодно от промозглого ветра и ледяных брызг, и Яромира куталась в тяжелый плащ с чужого плеча. Он пах морем и солью. Он пах звоном меча и кличем боевого рога. Он пах им.
Яромира повернула голову, стараясь ничем себя не выдать, и посмотрела на мужчину из-под опущенных ресниц.
Его звали Харальдом Суровым, и не было на всем Севере конунга[2] отважнее и храбрее. Он был строгим вождем, и люди слушались его беспрекословно. Харальд не чурался обычной работы и вместе с остальными греб, ставил паруса, вычерпывал с палубы воду. А Яромира наблюдала за ним украдкой и была рада даже такой малости. Ведь очень скоро у нее отнимут и это.
– Не мерзнешь, княжна? – Конунг присел на скамью рядом с ней, кутавшейся в плащ на меху и похожей на воробушка, сам одетый в простые штаны и рубаху.
Яромира молча покачала головой: здесь, на корабле, ей порой бывало теплее, чем в родном тереме под грудой одеял.
Глубокий, грудной голос Харальда заставлял ее глупое сердце биться в дюжину крат чаще. По рукам и плечам у нее побежали мурашки, и Яромира поежилась. Девичья гордость велела ей отвернуться да прекратить глядеть на мужчину, который не был ей ни мужем, ни отцом, ни родичем. Но душа… в его присутствии трепетала, словно цветок на ветру. Ее бросало то в жар, то в холод.
Никогда в жизни она не боялась глядеть мужчине в глаза! Ничего и никого не боялась храбрая дочь князя Ярослава Ладожского, но нынче было ей страшно. Страшно поднять лицо, страшно встретиться с конунгом взглядом. Страшно утонуть в его темно-лазоревых, как море в ясный день, глазах.
Мужчина не уходил, и Яромира замерла, напряженная и растерянная. Он старательно избегал ее последние дни. На небольшом драккаре это казалось невозможным, но Харальд был великим конунгом, а им, как известно, все было по силам.
Нынче же против обыкновения он сидел рядом с ней на скамье, касался бедром пышных складок ее теплого плаща, и она видела перед собой его натруженные, сильные руки с надувшимися от тяжелой работы жилами: его люди, да и он сам гребли с самого рассвета.
