ПРОЛОГ. ГРОЗА НАД КАПИЩЕМ
В то лето небо над Шелониной весьею было не синим, а цвета болотной ряски — желто-зеленым, нездоровым. Воздух загустел от испарений и комарья, да такого злого, что даже вековечные сосны, казалось, хотели сняться с корней и уйти подалее от этой хмари. Но уйти было некуда. Тайга держала крепко, оплетала ноги корнями, глушила мхами малейший стук копыта.
Здесь, на островке твердой земли среди зыбких урманов, еще дышал старый мир. Мир, где огонь был богом, а дерево — храмом.
Волхв Мирослав, сухой и прямой, как лунь, стоял у дубового капища. Левый глаз его, прикрытый набрякшим веком, видел Явь — трещины в деревянном лике Рода, муравьев, снующих по трухлявому пню. Правый глаз — светлый, прозрачный, как слюда, — глядел в Навь. И видел он там черную конницу, железо, застлавшее горизонт, и кровь, густую, словно клюквенный кисель.
— Чуешь, Гнедко? — спросил он негромко, не оборачиваясь.
Конь, смирный саврасый мерин, пасшийся рядом без привязи, всхрапнул и ударил копытом в дерн. Чуял. Всякая тварь чуяла приближение беды.
Мирослав наклонился к требищу — огромному плоскому камню, иссеченному солярными знаками. В центре лежал сноп прошлогодней ржи, перевитый красной лентой, рядом — глиняный горшок с топленым маслом и кусок вяленой медвежатины. То была малая треба. Но сегодня нужна была иная жертва. Сегодня в ночь на Купалу, когда солнце стоит на макушке лета, открывались все границы. И задобрить следовало не только светлых богов.
Он вынул из-за пояса кованый нож с рукоятью в виде змеи.
— Род-батюшка, — зашептал он, и голос его вплелся в шум сосен. — Сварог небесный, дед наш премудрый. И ты, Перун, что гоняешь тучи, как стадо небесных баранов… Дайте сроку. Не дайте роду моему пресечься, словно нити без узла.
Он говорил, а в это время там, за частоколом, в бабе-повитухе билась его жена. Роды шли третий день. Дитя не хотело выходить на свет, цепляясь за утробу матери, словно чуяло, что мир этот встретит его не лаской, а звериным оскалом.
Внезапно небо надвинулось. Не поползло, не набежало, а именно надвинулось разом — черное, низкое, с чревом, подсвеченным багровым огнем. Лес замер. Смолкли птицы. Только дятел где-то вдали, как шальной, продолжал бить головой о сухую ель.
Мирослав полоснул ножом по своей левой ладони. Кровь алая, густая, брызнула на зерно и масло.
— Прими, Хранитель Времен!
Удар молнии был страшен. Свет и грохот слились в одно. Мирослав успел увидеть, как небесный огонь, извиваясь, словно живой корень, впивается в верхушку священного дуба. Дерево, стоявшее здесь еще до прихода словен на эти земли, раскололось надвое с треском разрываемого полотна.
