2030 год, Республика Саха (Якутия)
Ей снова приснился этот сон. Он всегда начинался одинаково: она стояла посреди бескрайней равнины, укутанной плотным, как овечья шерсть, туманом. Но сегодня туман был не просто белым — он переливался перламутром, будто внутри него плавали крошечные ледяные кристаллы, преломлявшие невидимый свет. Вокруг царила такая тишина, что звон в ушах казался единственным живым звуком. Алёна знала, что во сне ей опять семь лет, но это знание было зыбким, как отражение в тёмной воде, — она одновременно была и взрослой женщиной, и девочкой, и это двойственное ощущение придавало сну странную осязаемость.
Она опустила взгляд вниз. Босые ноги ступали по замёрзшей земле, но холод не чувствовался — только упругая, шершавая поверхность, усеянная мелкими камешками и жёсткими травинками. Каждая травинка, когда она наступала, издавала тонкий стеклянный звон, словно под ногами была не почва, а хрупкая ледяная корка, готовая треснуть. Однако Алёна знала — она не провалится. Здесь, во сне, она была невесомой и в то же время твёрдо стояла на земле.
Ей не было холодно. Наоборот, внутри разливалось удивительное спокойствие, какое бывает только в детстве, когда мать гладит по голове перед сном и шепчет: «Всё хорошо». И в этом спокойствии таилась уверенность, что сейчас произойдёт нечто важное, то, что она ждала всю неделю, весь год, всю свою пока ещё короткую жизнь.
Туман начал редеть. Сначала он стал прозрачнее, потом в нём проступили тени — огромные, движущиеся, словно горы, которые вдруг ожили и пошли. Мамонты выходили из молочной пелены медленно, торжественно, как корабли из туманной гавани. Их шерсть колыхалась в такт шагам, хотя ветра не было, и каждый волосок переливался рыжим, бурым и золотистым, как осенняя листва. Бивни изгибались полумесяцами и излучали собственный жемчужный свет, от которого туман рассеивался быстрее. Они шли не стадом, а процессией — древней, как само время, и в этом шествии чувствовалась такая мощь и такая печаль, что у Алёны перехватило дыхание.
Впереди, высоко подняв мохнатый лоб, шагала самая большая самка. Её левый бивень был сколот у основания, и этот скол напоминал зарубку на дереве, оставленную кем-то давно и навсегда. Она смотрела прямо на Алёну, и в её маленьком, тёмном, как ночное озеро, глазу плескалась бездна понимания — не суда, не укора, только знание, которое старше всех человеческих книг. Девочка замерла, боясь пошевелиться, и в этот момент самка опустила хобот. Он приблизился к её лицу, и Алёна почувствовала запах — не звериный, не мускусный, а терпкий, травяной, с нотками сушёных кореньев и мёда. Точно так пахли холщовые мешочки, которые бабушка хранила на чердаке, — там были душица, зверобой и ещё какие-то травы, названий которых Алёна не знала, но помнила навсегда. Хобот коснулся её лба — тёплый, шершавый, живой, — и в тот же миг она услышала звук. Он был ниже органного баса, ниже гула землетрясения, но при этом проходил сквозь неё, как волна, и наполнял каждую клетку. Это были не слова, но она поняла всё: «Мы ждём. Мы здесь. Приди». Звук повторился, и на этот раз Алёна уловила в нём что-то похожее на ритм — три долгих и два коротких пульса, как первая фраза забытой колыбельной.
