Из полугодовой сводки по нетипичным происшествиям. Раздел «Прочее». Восемь строк между угоном мопеда и жалобой на шум.
1. Банкомат, ул. Строителей, 14. Недостача 78 000 руб.
(780 купюр номиналом 100). Журнал операций за вечер
пуст: выдач не зарегистрировано. Корпус не вскрыт.
2. Три камеры (двор д. 14, магазин, остановка).
Утрата записи 40 мин. Единый интервал. Следов
удаления нет: файлов не существовало.
3. Школа № 27. Одновременное открытие всех турникетов
(11 шт.), 08:14. Питание в норме. Повторить не удалось.
4. Кофейный автомат, ГКБ № 3, приёмный покой.
Самопроизвольная выдача. Заявка на ремонт отозвана:
неисправность не выявлена.
Мелочь. Из такого никто не собирает картину, потому что картины тут нет.
⁂
Волкова собрала.
Был апрель, а батарея в кабинете жарила, как в январе, и окно стояло приоткрытым. Волкова прочитала сводку дважды. Потом взяла карандаш и стала выписывать на полях адреса.
Рудаков заглянул в половине седьмого — в куртке, с ключами от машины.
— Ты ещё здесь.
— Иди сюда.
Он вздохнул так, чтобы она услышала, и подошёл. Они сидели за соседними столами пятнадцать лет — с тех пор как оба пришли в отдел, она старшей, он младшим, и оба лучшими. Вздыхать при ней он себе позволял. Отказывать — нет.
На столе лежала карта города. Волкова поставила на неё четыре точки.
Точки легли в круг диаметром три километра.
Рудаков посмотрел на круг секунды три. Ему больше и не требовалось — в этом он был сильнее её, и оба это знали.
— Банкомат — софт, — сказал он. — Журнал пустой, значит, выдавали мимо журнала. Камеры — то же самое: стёрли чисто. Турникеты — это вообще смешно. Школьник. Сидит дома, развлекается. Я таких за прошлый год троих закрыл.
— Возможно.
— Не «возможно». Ну а кто ещё?
Волкова провела пальцем по кругу.
— Меня смущает автомат.
— Автомат? Из всего этого — автомат?
— Смотри журнал. Три пятьдесят две — принимает пятьдесят рублей и не выдаёт стакан. Четыре ноль четыре — выдаёт стакан. Без оплаты. Панель никто не трогал. Мастер приезжал, неисправности нет.
— Ну и что?
— Кто-то стоял там ночью. Сунул полтинник, автомат его съел. А через двенадцать минут налил.
Рудаков засмеялся — не над ней, а так, как смеются, когда устали и хотят домой.
— Марин. Полтинник.
— Вот именно.
Она положила ладонь на карту и накрыла круг целиком.
— Тот, кто вынес из банкомата семьдесят восемь тысяч, полез разбираться из-за пятидесяти рублей. Хакеру на полтинник плевать, Глеб. На полтинник не плевать только тому, у кого его отняли.
Рудаков перестал смеяться. Он постоял над картой, позвенел ключами. За это он её и ценил: она видела то, чего не видел он. А он находил то, чего не находила она. Так они и работали пятнадцать лет.
