Я стояла посреди этой пещеры-дома и чувствовала себя окончательно и бесповоротно заблудившейся. Роган ходил вокруг меня, словно огромный медведь, не знающий, что делать с найденным в лесу сверкающим, но явно хрупким предметом.
— Вот, — он ткнул толстым, зелёным пальцем в сторону проёма в дальней стене, затянутого тяжёлой шкурой. — Твоя комната.
Я молча отодвинула шкуру и заглянула внутрь. Спальня. Его спальня, если судить по единственному, широкому, сколоченному из толстых досок ложу, заваленному шкурами, и по стойке у стены, где висело оружие — пара топоров, огромный лук и что-то вроде алебарды. Пахло кожей, деревом и им — этим диким лесным запахом с нотками дыма.
— Это твоя комната, — констатировала я.
— Теперь твоя, — поправил он, уже сгребая с пола свои сапоги и потрёпанный мешок с какими-то железными штуками.
Он вынес оружие, аккуратно сложив его у очага.
— Тебе нужно тепло, — пробурчал он себе под нос.
Я осталась одна посреди его бывшей берлоги. Капец. Он отдал мне своё логово. По меркам орков, вероятно, это был высший знак… ну, не знаю, уважения? Одобрения? Я села на край ложа. Оно было жёстким, но не неудобным. Странно. Здесь вообще всё было странно.
Вечером он решил проявить себя как хозяин. Вернее, как тот, кто пытается накормить диковинную птичку, попавшую в его дом. Он возился у очага, что-то рубил, что-то кидал в котёл. Потом поставил передо мной миску с густой, тёмной похлёбкой и отступил на шаг, наблюдая.
— Ешь, — сказал он просто, и в его голосе сквозь привычную твёрдость пробивалось что-то вроде… надежды?
Я зачерпнула деревянной ложкой. Похлёбка пахла мясом и кореньями. Я сделала глоток. И чуть не скривилась. Соль. Её было столько, будто он пытался засолить меня на зиму вместе с похлёбкой. Я посмотрела на него. Он смотрел на меня с таким ожиданием, что я не смогла сказать ему, что это не возможно есть.
— Спасибо, — прошептала я и принялась есть, стараясь не думать о том, что мои почки скорее всего взбунтуются. Это просто было актом вежливости.
Он удовлетворённо хмыкнул и принялся за свою порцию, уписывая за обе щёки, будто и не замечая, что ест чистый рассол.
Потом наступила ночь. И самая неловкая её часть. Я уже лежала, укутанная в шкуры, в его-моей комнате, когда услышала скрип половиц за шкурой вместо двери. Шкура чуть отодвинулась, и в проёме возникла его громадная, смутно видимая в свете догорающего очага фигура. Он стоял и молчал. Я замерла. Поняла. В доме одна комната, которую он мне отдал. И одно большое ложе. И он… он сейчас попытается лечь рядом.
