Дни в заповедном лесу не шли – они перетекали один в другой, словно капли густой золотистой смолы. Здесь не было осени, которая приносит увядание, не было и весны. Все замерло в высшей точке цветения, в бесконечном, душном «сейчас».
Ясунь присела на край замшелого валуна. Сняла сандалии, позволяя ступням погрузиться в холодный, влажный мох. Ей было пятьсот лет, или тысяча – время здесь не имело значения. Она знала наперечет каждое гнездо на вершинах сосен, знала рисунок прожилок на каждом листе папоротника.
Иногда ей казалось, что она сама становится частью этого ландшафта. Если замереть надолго, кожа начинала казаться корой, а мысли – медленным движением грунтовых вод.
– Отец? – позвала она, глядя в пустоту между стволами.
Земля отозвалась лишь тяжелым вздохом где-то в глубоких пластах. Вий уходил всё глубже в сон. Его присутствие ощущалось как гул, как статика в воздухе, но поговорить с ним было всё равно что пытаться вести беседу со скалой. Он давал ей защиту, но не давал тепла.
Ясунь подняла руку и растопырила пальцы, ловя солнечный луч. Внутри неё билась Искра – дар отца, частица первородного пламени. Она могла заставить сухую корягу зацвести за мгновение, но не могла создать ни единого слова, которое не было бы эхом её собственного голоса.
Одиночество Ясуни было абсолютным, потому что оно было стерильным.
– Хоть бы кто-нибудь… – прошептала она. – Хоть бы один крик. Один стон.
Она встала и подошла к самой кромке тумана, который отделял их мир от мира людей. Туман был похож на парное молоко, густой и липкий. Там, за этой белой пеленой, начиналась Явь. Там время грызло людей, там они старели, болели, любили, предавали и умирали. Вий называл это «гниением». Но для Ясуни это гниение пахло жизнью.
Она прижала ладонь к невидимой стене тумана. Холод коснулся кожи. Там, за чертой, птицы кричали от страха перед ястребом, а здесь они пели только от сытости. Там деревья боролись за свет, а здесь они стояли в идеальном порядке, выверенном волей её отца.
Ясунь закрыла глаза, пытаясь вообразить звук человеческого голоса. Она никогда его не слышала, только читала в памяти камней, которые когда-то принесли с собой эхо тех миров. Люди казались ей существами из тонкого стекла – ломкими, яркими и нелепыми.
Она вдруг почувствовала странное покалывание в Искрах на кончиках пальцев. Это не был приказ отца. Это был… зов?
С той стороны тумана донесся звук. Не шелест листьев, не хруст ветки под тяжестью оленя. Это был ритмичный, тяжелый звук шагов. Кто-то шел, не скрываясь, напролом через терновник, который должен был быть непроходимым.
