Часть 1. Полдень в железе
Внутри сферы было тихо так, как бывает тихо только в огромных и совершенно пустых вещах. Глеб слышал собственное дыхание в шлеме, шорох воздуха в магистрали костюма да далёкий, ниже слуха, гул — будто где-то под полом ворочался во сне зверь размером с гору. Это был не зверь. Это были насосы охлаждения, тридцать метров стали и сверхпроводника, державшие в готовности камеру, в которой через девять часов попытаются зажечь то, чего на Земле ещё не было.
Он шёл по нижнему обходному кольцу, светя налобником в стыки. Синий лёд диагностических ламп ложился на изогнутую стену и стекал с неё, как вода. Каждые два метра — датчик, каждый датчик — зелёный. Глеб не верил зелёному. Он верил запасу. Зелёное говорит, что сейчас всё в норме; запас говорит, сколько у тебя есть, прежде чем норма кончится. За двенадцать лет он научился читать второе и не обращать внимания на первое.
Он делал этот обход не потому, что приказали. Автоматика проверяла стыки точнее любого человека и делала это непрерывно. Но автоматика проверяла, исправен ли датчик; человек проверял, исправен ли мир. Это было разное, и за двенадцать лет Глеб видел достаточно случаев, когда исправный датчик честно показывал зелёное ровно до той секунды, в которую переставал существовать вместе с тем, что измерял. Поэтому он ходил сам, ногами, в костюме, и трогал лучом каждый шов, и это была даже не работа, а что-то вроде молитвы человека, который не верит в бога, но твёрдо верит в усталость металла.
У сорок четвёртого узла он остановился.
Не потому, что что-то мигнуло. Ничего не мигало. Просто цифра на наручном планшете была не той, какую он оставил вчера в двадцать два часа. Рабочая уставка контура удержания — то значение, к которому система будет вести поле в момент розжига, — стояла выше. Не катастрофически. На восемь процентов. Ровно настолько, чтобы перешагнуть тонкую красную черту, которую Майя Лернер полтора года назад провела поперёк всех графиков и назвала «порогом необратимости».
Глеб щёлкнул ногтем по кольцу на пальце.
Привычка. Кольцо было дозиметром — старая модель, тонкое титановое колечко с микросхемой, которое начинало стрекотать, если рядом становилось плохо. Сейчас оно молчало. Оно всегда молчало; здесь было чисто. Но он щёлкал по нему ногтем, когда думал, — щёлкал так, как другие грызут карандаш. Кольцо было материно. Он носил его восемь лет и почти никогда не вспоминал, чьё оно, — оно просто было частью руки, как мозоль.
Восемь процентов. На презентации это округлили бы до «незначительно». Глеб знал, что значит незначительно. Незначительно — это когда между «всё хорошо» и «всё кончилось» остаётся ровно столько, чтобы успеть удивиться. Красная черта Лернер была проведена не от трусости и не для перестраховки; он видел расчёты, по которым она шла, и расчёты были чистые. Черта говорила просто: до сюда — управляемо, за сюда — уже нет, и нет необратимо, без второго шанса. Поднять рабочую уставку за эту черту значило зажигать не реактор, который при сбое глушат, а нечто, что при сбое просто продолжится. Кто-то решил, что восемь процентов мощности на презентации важнее этого различия. Глеб даже не угадывал кто. Он знал почерк.
