Осень. Жухлые листья, подхваченные мокрым ветром, стучатся в окно, издавая шуршащий, надоедливый звук. Моросящий дождь периодически барабанит по стеклу частой, изнурительной дробью. В комнате темно и сыро. Вот уже середина осени, а дом всё ещё не подключили к отоплению. «Вот так каждый год», — подумал Александр Иванович Копылов, проживающий в этой холодной квартире вместе со своим внуком Дмитрием и внучкой Светланой, или Митей и Светиком, как он их любит ласково называть. Александр Иванович — ветеран труда, уважаемый на заводе человек, участник войны и, вообще, «супердед», каким считает его Митя. Он в семье и за маму, и за папу, и за себя, деда. Так уж вышло: Дима и сестрёнка Света остались без родителей ещё в раннем детстве. Их отец, Александр Александрович Копылов, и мать, Ольга Петровна, погибли. История печальная, трагическая и, в общем-то, до конца неизвестная. Никто не может толком рассказать, что же произошло на самом деле. Работали оба в институте, в одной лаборатории. В один день поступили на работу, в один день и умерли. «Несчастный случай на эксперименте», — так объяснили родственникам причину гибели родителей Димы и Светы. Да и родственников-то у них практически нет: дед да больная тётка в деревне. Дед ещё в те годы был силён и при здоровье, он и оформил на себя опекунство детей. Ясли, сад, школа — всё это в прошлом. А в настоящем — Дима оканчивает институт, будущий биолог, можно сказать, пошёл по стопам родителей; Света поступила в университет на первый курс филологического факультета. И всё бы ничего, как говорят люди, «жить-поживать да добра наживать», если бы не одна история, о которой я хочу вам рассказать. А случилось это в тот самый промозглый осенний день, с которого я и начал свой рассказ. В тот день, как обычно, поворчав у окна по поводу всяких неприятностей в доме, на улице, в городе и стране в целом, Александр Иванович, шаркая ногами и потупив голову, направился на кухню. Взяв в руки старый алюминиевый чайник, он бережно протёр рукой потемневшую от времени гравированную надпись: «Саше и Маше в день свадьбы от товарищей по работе мартеновского цеха. 14 января 1952 года». Каждый раз, когда он смотрел на эту надпись, в душе его возникали радостные чувства, а в мыслях — тёплые воспоминания. С такими положительными эмоциями он обычно наливал в чайник воды и ставил его на голубой огонёк газовой горелки. То же он сделал и в этот раз. Поставив чайник на газовую плиту греться, Александр Иванович вышел из кухни в коридор. «Надо бы проверить почту», — подумал он, после чего, взяв ключ от почтового ящика, вышел на лестницу. Когда он открыл почтовый ящик, в руки посыпалась куча бумаг. «Реклама, реклама, ещё реклама. И не жалко им бумаги!» — подумал он. С открытого на лестничной площадке окна потянуло холодным ветерком. «Вот это первый этаж: сквозит как в трубе», — сурово проворчал Александр Иванович. И тут он услышал до боли знакомый звук. «Щёлк», — эхом раздалось по лестнице. Около полуминуты Александр Иванович стоял оцепенело у почтового ящика. Затем, бросив на пол всю рекламную продукцию, быстро зашаркал к двери своей квартиры. «Японский самурай! Чтоб тебя!» — отчаянно воскликнул дед. Но, приложив все имеющиеся у него силы к дверной ручке, он понял, что в квартиру без посторонней помощи ему не попасть. Дверь захлопнулась наглухо. Присев на ступеньки лестничной площадки, Александр Иванович тяжело вздохнул и напряг память, вспоминая раннее утро, когда уходили из дома Митя и Светик. Что-то проскочило в голове: «Около восьми вечера придёт Митя, а в шесть — Светик. Или наоборот. Да какая, к чёрту, разница, всё равно сидеть тут в тапочках часов десять, не меньше». Настроение резко ухудшилось, а вместе с ним ушёл весь позитив от подарочного чайника. «Кстати, о чайнике», — подумал Александр Иванович. — «Что делать-то? Ведь он на газу стоит. А вдруг пожар будет? Да и чайник жалко! Тьфу… вот беда-то». Размышляя о внезапно возникшей проблеме, озадаченный дед и сам не заметил, как рядом с ним, на соседней ступеньке, весело приземлился Вертолёт. Так звали соседскую собаку из квартиры напротив. Вообще, все соседи его называли Вертик, но хозяева упорно поправляли: Вертолёт. Эта добрая и ласковая дворняга, раскрашенная чёрно-белыми кружочками, как породистый далматин, ничего лучше не придумала, как положить свою тёплую шершавую голову на колени Александра Ивановича и заскулить. «О боже… ты ещё тут рыдать будешь! Чего ты воешь-то? Без тебя тошно!» — вопросительно, глядя в карие глаза Вертика, произнёс дед. Вертик, облизнувшись, потряс головой и заскулил ещё больше. Из квартиры напротив вышел сосед. Толстый, волосатый человек лет тридцати, внешне напоминающий жителя горного Кавказа, неповоротливо развернулся: одним боком к двери, другим — к Александру Ивановичу. Низким баритоном, с грузинским акцентом, он вежливо спросил:
