До дома Ипатьева я дошёл пешком. На Вознесенском проспекте уже открывали лавки, женщина несла в обеих руках пустые вёдра, а у высокой ограды солдат пытался закурить, пряча спичку от ветра. За досками виднелись верхние части окон. Я остановился на противоположной стороне и долго смотрел на них, пропустив телегу, потом ещё одну. Было четырнадцатое июля тысяча девятьсот восемнадцатого года.
Я знал, сколько людей живёт за оградой и что случится с ними через несколько дней. В памяти были фотографии, дневниковые строки, показания о том, кто где стоял и какие слова слышал. Отсюда не было видно даже входной двери. В одном из окон шевельнулась занавеска, и я поймал себя на желании остаться на улице: ещё можно было смотреть на дом и не встречаться ни с кем из тех, о ком я знал столько страшного.
Солдат отбросил погасшую спичку. Я пересёк улицу и прошёл через ограду, не потревожив ни досок, ни человека возле них. Во дворе кто-то звал товарища, у дома стояла посуда, приготовленная к мытью. Я поднялся к жилому этажу и остановился в прихожей. Слева находился кабинет коменданта, дальше начинались помещения, отведённые семье. Из одной комнаты доносился женский голос, из другой — разговор двух мальчиков. Я выбрал ту, где никого не было слышно.
Николай сидел у окна и пришивал пуговицу к манжете. Для этого ему пришлось снять гимнастёрку, и теперь она лежала у него на коленях. Нитка путалась, он поднёс работу ближе к глазам, расправил петлю и потянул ещё раз. На столе рядом лежали ножницы и закрытый дневник. Я узнал лицо сразу, но некоторое время смотрел на иглу, которую он удерживал между большим и указательным пальцами.
Я выбрал вид мужчины лет сорока в тёмном костюме, без бороды, с короткими волосами. Такой наружностью легко было затеряться на улице. Здесь незнакомый человек в любой одежде должен был вызвать тревогу, и я отошёл от Николая к противоположной стене, прежде чем показаться ему.
Он поднял голову и замер с иглой в руке. Потом опустил гимнастёрку на стол и встал, внимательно глядя на меня. Я успел подумать, что нужно было как-нибудь предупредить о себе, хотя не знал, какой стук или оклик сделал бы моё появление менее странным.
— Вы ко мне? — спросил Николай. — Кто вас пропустил?
— Меня никто не пропускал, — ответил я. — Простите, что напугал. Я хотел поговорить с вами.
Он посмотрел на дверь. Она оставалась прикрытой, и через щель была видна полоска прихожей. Николай взял гимнастёрку и начал надевать её, оставив иглу с ниткой висеть у манжеты. Я предупредил его об игле. Он остановился, вынул её и положил на стол.
