В которой Забава не может уснуть, а печь ведёт себя странно
Ночь после похорон Деда Ведагора выдалась тихой — такой тихой, что слышно было, как мыши скребутся под половицами, а в трубе гудит ветер, запутавшийся в старой вьюшке.
Забава лежала на полатях, натянув овчинный тулуп до самого подбородка, и смотрела в темноту широко раскрытыми глазами. Сон не шёл. Перед глазами всё ещё стояло лицо Деда — строгое, с глубокими морщинами у рта и светлыми, как озёрная вода, глазами. Теперь эти глаза были закрыты. Навсегда.
Дом дышал.
Старые брёвна поскрипывали, остывая после дневной топки. Где-то в красном углу едва слышно потрескивала лампадка. Пахло сушёной мятой, зверобоем и ещё чем-то — горьковатым и терпким, что всегда сопровождало Деда при жизни. Бабушка Мирослава сказала, что это запах его снадобий. Но Забаве казалось — это запах самой мудрости.
Она уже почти задремала, когда услышала звук.
Всхлип.
Тихий, сдавленный, похожий на плач ребёнка, которому велели молчать. Забава замерла. Кот Мураш спал на лавке у печи, свернувшись рыжим клубком, и даже ухом не повёл.
Всхлип.
Звук шёл из печного устья.
Забава села, свесив босые ноги с полатей. Пол был холодным — ночь стояла осенняя, с первыми заморозками. Она нащупала валенки, сунула в них ноги и, кутаясь в платок, подошла к печи.
Чело печи ещё хранило тепло, но угли давно прогорели. В золе что-то мерцало.
Нет, не угли.
Забава присела на корточки, всматриваясь. В серой, ещё тёплой золе проступал знак — выжженный, будто кто-то провёл раскалённой кочергой. Стрела. Длинная, прямая, с оперением на конце. И указывала она вниз, под половицу у самого печного подпечка.
— Деда?.. — прошептала Забава одними губами.
Стрела в золе медленно угасала, теряя очертания, словно рисунок на запотевшем окне. Но Забава успела заметить главное.
Она просунула пальцы в щель между половицами. Доска подалась легко, будто её уже поднимали сотни раз. Внизу, в темноте подпола, что-то белело.
Береста.
Сложенный вчетверо кусок бересты, перевязанный суровой ниткой.
Забава вытащила находку, и в тот же миг в печи громко, отчётливо стрекотнул сверчок. Да так громко, будто сидел не в запечье, а прямо у неё в ушах.
Она вздрогнула, выронила бересту, но тут же подхватила снова. Сверчок замолчал. Мураш поднял голову, лениво зевнул и снова уснул.
Забава развернула бересту. На внутренней стороне, выведенные углём, а может, и чем-то другим — слишком ровными были линии — темнели слова:
«Где семеро поют — там Лад живёт. Где семеро молчат — там Серость грядёт. Слушай пепел, внучка. Я ещё не ушёл. Ведагор».
