Lupus est homo homini, non homo, quom qualis sit non novit.1[1]
Плавт
Сани, запряженные парой вороных лошадей, медленно въехали на главную улицу Мещовска. Большая Калужская разрезала уездный город почти пополам, с юга на север, и выходила на старинный торговый тракт. От самого въезда в город путешественник мог видеть высокую колокольню Благовещенского собора, украшенную не так давно большими часами, подаренными городу купцом Чубыкиным. Заходящее зимнее солнце освещало золоченые купола окрестных церквей, заснеженные крыши купеческих домов и лабазов. Был вечер воскресенья, улицы города опустели. Старая мостовая была укрыта толстым слоем свежевыпавшего снега, поскрипывавшего под полозьями, только вдоль домов тянулась узкая тропинка.
Вскоре перед взором открылся древний Георгиевский монастырь, рассмотреть который, впрочем, было уже довольно сложно из-за сумерек, быстро спускавшихся на город.
Митька, служивший кучером в семье Протопоповых почти четверть века, встретил Аркадия на железнодорожной станции верстах в двадцати от города.
Аркадий Протопопов, сын помещика, уже третий год учился в московском университете на юриста и каждое Рождество навещал мать, жившую в усадьбе Великорецкое неподалеку от Мещовска. Он был крепкого телосложения, рослый, густые русые волосы стриг коротко. В университете отпустил бородку «а-ля Чехов». От отца он унаследовал светло-серые насмешливые глаза.
Отец Аркадия, Василий Васильевич, владевший Великорецким, умер много лет назад, и поместье постепенно приходило в запустение. Старый кленовый парк, когда-то ухоженный, начал зарастать сорными кустами и подлеском, а пруд рядом с усадьбой летом затягивался ряской и напоминал скорее болото. Село раскинулось на обоих берегах речки Скородынки, иссиня-черной в любую погоду. Мост, построенный больше века назад, обветшал, и ездить по нему стало опасно. Поэтому кучер сделал большой крюк по заснеженному полю и подъехал к двухэтажному господскому дому.
Аркадий вылез из саней, потопал затекшими за время долгой поездки ногами и пошел к крыльцу. Он любил это место, здесь прошло его детство. Из дощатой будки вылез светло-пегий пес с темными подпалинами на боках и приветливо завилял хвостом, похожим на пальмовую ветку.
‒ Привет, Мордан, как же я рад тебя видеть! Совсем ты старый стал, и морда вся седая…
Пес наклонил большую голову с вислыми ушами и попытался боднуть Аркадия, показывая, что тоже рад встрече. Дверь террасы тихо отворилась, и на заснеженное крыльцо вышла мать Аркадия, Мария Афанасьевна. Это была высокая женщина лет сорока, чья несомненная природная красота уже начала увядать. Ее русые волосы тронула ранняя седина. Она зябко куталась в шаль, украшенную причудливым восточным орнаментом. Василий Васильевич купил ее в английском магазине в Петербурге, увидев точно такую же на парадном портрете королевы Виктории. Шаль стала последним подарком, преподнесенным отцом перед смертью, и Аркадию нравилось, когда мать надевала ее.
