Весна 1919 года. Урал.Гражданская война перемалывала империю в кровавую труху. Небольшой отряд красных пробивался к своим через глухие леса. В строю шагали два товарища – Иван и Алексей.Дружба их началась еще в девятьсот пятом. Совсем мальчишками бегали по баррикадам, прятали листовки за пазухой, помогали рабочим дружинам. Потом – ссылки, тюремные этапы, дерзкие побеги. К семнадцатому году оба стали стальными, битыми жизнью подпольщиками. А потом полыхнула Гражданская.Но в последнее время между побратимами пробежала черная кошка. Иван ожесточился, смотрел на мир волком, в каждом видел врага. Алексей же, напротив, горел идеей светлого будущего. Пытался друга подбодрить, растормошить, но выходило только хуже – Иван лишь скрипел зубами и еще больше замыкался в злобе.От их отряда осталось всего два десятка штыков. Они спешили на соединение с полком, до которого оставалась пара верст.Внезапно с лесной опушки ударил «Максим».Кинжальный огонь скосил восьмерых мгновенно. Остальные рухнули в грязь, огрызаясь винтовочными выстрелами. Нападавших было немного – человек пять, не больше, – но у них была укрепленная позиция и пулемет, который не давал поднять головы.Красные теряли бойцов одного за другим, но упрямо ползли вперед, охватывая врага с флангов. Вскоре в живых остались только Иван, Алексей и комиссар Андрей Булыга. У белых замолчали винтовки, работал только пулемет.У Булыги осталась единственная на всех граната. Подобраться на бросок по открытому месту было самоубийством, но комиссар решился. Он рванулся вперед, встал на колено и метнул чугунный ребристый шар. Пулеметчик среагировал мгновенно – длинная очередь перерезала комиссара пополам.Но граната долетела. Грохнул взрыв, и лес оглушила тишина.Иван с Алексеем выждали минуту, вжимаясь в землю. Пулемет молчал. Переглянувшись, они по-пластунски двинулись к позиции врага. Там было тихо и пахло гарью. Только убедившись, что стрелять некому, они поднялись в полный рост.– Этот дышит! – крикнул Алексей, осматривая тела.Второй номер пулеметного расчета оказался жив, только сильно контужен взрывом.– А ну, волоки контру сюда! – прохрипел Иван.Он рывком схватил пленного за ворот шинели, оттащил от пулемета и швырнул на колени. «Беляком» оказался совсем юный паренек, почти подросток. Лет семнадцать, пушок над губой. Он затравленно вжимал голову в плечи, все еще плохо соображая от звона в ушах.– Ну все, отбегался, гаденыш, – глаза Ивана налились кровью. Он выхватил наган и взвел курок, целясь парню в лоб.– Ты чего творишь? Окстись, Иван! Это же пацан совсем! – Алексей перехватил руку друга.– Это не пацан! Это враг! – взревел Иван, вырываясь. – Он наших ребят положил! Это сволочь контрреволюционная! Я что, по каторгам гнил, чтобы эту гниду жалеть?– Я не говорю отпускать! Полк рядом, сдадим в особый отдел. Пусть его ревтрибунал судит.– Да шлепнут его в трибунале, к бабке не ходи! Так к чему резину тянуть?– Может, и шлепнут. Но по закону. Не бери грех на душу, Ваня, не трогай.– Ты что, поповщину тут развел? Грех, душа…– Не поповщина это! Я про совесть человеческую! Мы не звери!– Нет! Я давил эту гидру и давить буду! Собственными руками!– Да глянь ты на него! – Алексей указал на трясущегося пленника. – Какой это буржуй? Шинель с чужого плеча, руки в мозолях. Деревенский он!Паренек, до этого немевший от ужаса, вдруг заговорил срывающимся, плаксивым голосом:– Дядечки, не убивайте, Христа ради! Я из деревни… Белые пришли, насильно мужиков забирали… Старший братка не хотел идти – его на березе вздернули. Мамку с тятькой грозились… Я за брата пошел, чтоб семью не трогали… Помилуйте, дядечки!Паренек захлебнулся слезами, размазывая грязь по лицу.– Не реви. Не тронем, – твердо сказал Алексей. – Как звать-то тебя?Но ответить парень не успел.– Да плевать, как его звать! – заорал Иван. – Собаке собачья смерть! Ты против дела Революции попер, щенок? Предатель!– Я за дело Революции жизнь положил! – перекрывая его крик, рявкнул Алексей. – И не за страх, а за совесть! Только для меня Революция – это не чтоб кровь рекой, а чтоб такие вот дети крестьянские по лесам с винтовками не бегали! Чтоб учились, чтоб рабами не были!– Надоел мне твой треп!Иван резко опустил наган и, не глядя, выстрелил парню в лицо.Грохот выстрела слился с вскриком Алексея. От неожиданности он вздрогнул, и на рефлексах, отработанных годами войны, его палец сам нажал на спуск.Пуля ударила Ивану в живот. Он согнулся, хватая ртом воздух.– Ваня… Ваня, я не хотел… – Алексей в ужасе опустил револьвер, делая шаг к другу.Но Иван поднял голову. В его глазах не было боли – только лютая, черная ненависть. Из последних сил, хрипя, он вскинул наган в сторону Алексея.Два выстрела слились в один.Обе пули ударили Алексею в грудь. Одна пробила сердце. Он умер мгновенно, так и не успев понять, что его убил лучший друг.Иван, зажимая рану на животе, прожил еще до вечера, истекая кровью и глядя в темнеющее небо пустыми глазами. На закате его душа покинула тело.
