Всё нижеследующее вымышлено, а потому всякое совпадение имён и мыслей случайно, как и их несовпадение.
Глава I
Всё утро Агриппина Фёдоровна сидела над душой. Поскольку никого рядом не было, над своей. От нечего делать она бросала свой взгляд на вещи, то те, то иные. Но как и куда бы она ни бросала его, он ни за что не цеплялся, и снова и снова она ловила его на себе. Тут, на себе, останавливать его ей не хотелось, и, устав бессмысленно кидать его по сторонам, она направила его вглубь сознания. Он часто там блуждал, уж всё, казалось бы, окинул и обвёл, но всякий раз, туда его бросая, она нет-нет да и надеялась найти что-нибудь свежее, животрепещущее в идеале. Или хотя бы бросить его как-то так, чтоб он упал пускай на старую, затасканную, возможно в отчаянии когда-то даже избитую мысль, но под другим, доселе невиданным углом зрения. Увы. Вот и теперь взгляд плашмя упал на кучку неоднократно пережёванных, при том, что изначально пресных рассуждений. Вокруг, насколько у взгляда хватало глаз, — паханные-перепаханные поля дурных фантазий, которыми хоть и беспочвенно, но как-то всё-таки зарос весь разум. Ничего более. Ни более, ни менее стоящего брошенного на всё это взгляда. Так, сиднем, Агриппина Фёдоровна просидела до полудня и потом прилегла. В таком, лежачем положении взгляд начал падать на потолок, по которому то ли действительно ползли два жучка, то ли сам взгляд сползал с обоих на обои.
Конечно, время шло, но медленно. Проходили и границы. Они шли между явью и сном, между реальностью и мыслью о ней, меж тем и этим. Забегая вперёд, оглядываясь назад, между ними, помимо границ, можно разглядеть ещё разницу. Но здесь и сейчас её было что-то не видать. Поэтому сегодня, как и вчера, и в воскресенье, и в субботу, Агриппине Фёдоровне не оставалось ничего другого, кроме как окунуться с головой в омут процессов, протекающих в мозгу. И вот уж накренился пол, поднявши правый угол к окну, которое, преобразованное в дверь, сместилось тоже вправо, но вверх, ближе к потолку. Знакомое ощущение абсурда по своему обыкновению подступило к горлу в образе комка. Слегка подташнивало, но пока терпимо. Кто здесь? Кто там? Камо грядеши? А, главное, на кой? Ответы приходили, нечего сказать, но Агриппина Фёдоровна, наученная до рвотного рефлекса горьким опытом, уже прекрасно знала, что на самом деле это не они. Сейчас бы самое время спрятаться. Как жаль, что больше некуда. Раньше, помнится, у Агриппины Фёдоровны был укромный уголок, в который она могла уткнуться лбом. Но со временем мысли его нашли и заполонили. С тех самых пор только так, навзничь и всецело. За притворными ответами следовали надежды, которые с каждым своим приходом становились всё меньше, призрачней, обманчивей, а потому приносили с собой всё больше отчаяния, которое Агриппина Фёдоровна уже не знала, куда девать. При желании их можно было запросто пересчитать по пальцам. Только зачем? Да и желания у Агриппины Фёдоровны давно уже не было никакого. Враньё. Желания, конечно, были. Но с ними что-то произошло нехорошее, все они, как одно, стали недостижимы, и Агриппине Фёдоровне пришлось их в себе нещадно подавить. А с горизонта надвигалась ещё одна, предпоследняя волна, волна страхов и ужаса. С нею бороться было бесполезно, да и нечем. Волна она и есть волна. Она накрывает, а ты захлёбываешься, в какой-то момент думаешь, что всё, потонешь, но постепенно она с тебя спадает, оставляя в ужасе, но тихом. Только не расслабляться. Это затишье перед последней, самой лютой волной, перед невыносимостью факта существования, нестерпимостью бытия. Она не накрывала, она затапливала изнутри, заполняла каждую лазейку и застывала там, не давая пошевелиться. Экзистенциальная нестерпимость, которую надо терпеть. Так, оксюмороном, можно попробовать описать это состояние, в котором в принципе невозможно находиться, потому что в нём места не находится себе. Не беспощадность и не безнадёжность, не бессмысленность бытия, а немыслимость и противоестественность существования как такового, когда парадоксальной становится сама возможность его терпеть. Но Агриппина Фёдоровна терпела, впадая в ступор от одной об этом мысли. Что позволяло ей? Конечно, время, а именно изменение чего-либо, то есть всего — ничто не вечно. Поэтому рано или поздно (всегда, само собой, позднее, чем хотелось бы) жуть немного отступала, оставляя на дне души ядовитый осадок, её, душу, отравляющую смесь из знания о том, что она обязательно вернётся, и подозрения, в равной степени иррационального, стойкого и неумолимого, что этакая нестерпимость есть единственно верный и честный взгляд на жизнь, сама жизнь и есть.
