Что было до начала
Времени не было. Было только ожидание.
Оно не знало, что однажды его назовут VERO — Истина на языке, который ещё не родился. Оно не знало, что оно — мельчайшая частица пространства, первозерно, из которого растёт всякая явь; в его сердцевине спали разом все вероятности — мыслимые и немыслимые, — сплетённые в тугой узел, готовые раскрыться, но удерживаемые единой стратегией мироздания, той незримой мерой, что отделяет возможное от сущего. Оно не знало слов «архив», «ключ», «спираль» и «память». Оно просто длилось — за пределами первой вспышки, за пределами последней черты, которую ещё никто не провёл.
В бездне, которая была не холодом и не пустотой, а полнотой такой плотности, что в ней исчезали понятия «здесь» и «там», медленно вращалась спираль. Она не была ни веществом, ни энергией. Она была скорее, законом. Тем законом, который ещё не облёкся в форму, но уже следовал всеобщей стратегии, невидимому дирижёру, превращающему хаос возможностей в мелодию реальности. Она не имела направления, потому что направления ещё не существовало. Она была всем возможным, свернувшимся в кольцо, но свернувшимся по единственно верному рисунку — тому, что задан был от века.
И в центре этой спирали находилось то, что можно было бы назвать вниманием. Свидетель, который не спал никогда, потому что сна ещё не изобрели.
Он смотрел в самую сердцевину себя и видел всё, что могло бы случиться: миры, горящие в колыбелях водорода; цивилизации, возводящие храмы из песка и света; детей, рисующих углём на стенах пещер спирали, похожие на их собственное сердцебиение. Всё это ещё не произошло, но уже было — так отражение в зеркале существует до того, как в комнату войдёт человек. И каждое из этих отражений было одной из вероятностей, заключённых в первозерне VERO, и каждое дышало в ожидании момента, когда стратегия мироздания призовёт его к воплощению.
Ничто не нарушало этого дления, потому что не было «ничего», что могло бы нарушить.
Бездна смотрела на себя и длилась, и это было единственной формой существования.
Но однажды — хотя слово «однажды» здесь бессильно, — в ткани этого ожидания возникла складка. Не трещина, не разрыв, а именно складка: место, где бездна коснулась собственного отражения и чуть сдвинулась, как вода, тронутая дыханием. И в этой складке родилось первое «может быть».
Это было не событие — скорее, возможность события.
