Я не помню смерти. Зато помню рождение — в той, другой жизни. Не человеческое рождение с криком и светом, а другое: мгновение, когда мир впервые пришёл в фокус.
Это было похоже на проявление фотографии в кислом растворе. Сначала — ничего. Потом — пятна. Потом — расплывчатые очертания, которые вдруг складываются в картинку.
Я лежал на боку. Подо мной был картон — мокрый, пахнущий прелыми листьями и чем-то горьким, похожим на мазут. Вокруг было темно, но не совсем — сквозь щели коробки пробивался мутный городской свет. Я попытался поднять голову, но мышцы не слушались: они были слишком слабыми, слишком новыми. Вместо этого я издал звук.
Писк.
Я не знал тогда, что это называется «писк». Я просто почувствовал, как внутри, в том месте, где у человека находится диафрагма, что-то сжалось, вытолкнуло воздух — и наружу вырвался тонкий, жалобный звук. Звук, который означал: «Я здесь. Мне страшно. Я голоден».
Никто не пришёл.
Я лежал в темноте и слушал. Дождь капал с жестяного козырька. Где-то далеко лаяла собака. Мимо проехала машина, и её фары на секунду осветили мою коробку — я увидел свои лапы. Маленькие, розовые, с прозрачными коготками. Нелепые.
«Это я», — подумал я. У меня не было слов для этой мысли. Было только ощущение: граница между «я» и «не я» проходит прямо здесь, по коже. И всё, что за пределами моей шерсти, — холодное, чужое, опасное.Я забился в угол коробки и затих.Прошло несколько часов. Или минут. Я не умел измерять время. Я только чувствовал, как голод становится всё острее, как из фонового неудобства превращается в нечто, занимающее всё пространство сознания. Голод пах. Он пах кислым молоком — там, где-то далеко, за стеной коробки, был мир, в котором была еда. Но у меня не было сил до него добраться.
А потом пришли шаги.
Я узнал их, даже не понимая, что такое «узнал». Два ритма. Один — лёгкий, быстрый, с шарканьем подошвы об асфальт. Второй — тяжелее, размереннее, увереннее.
— Мам, там кто-то пищит.
Голос. Высокий, детский, нежный. Я не понимал слов, но понимал интонацию. В ней было что-то, что заставило моё сердце — маленькое, бешено колотящееся — замедлиться на долю секунды.
— Ой, божечки, да это же котёнок… Бросили, что ли?
Второй голос. Ниже, но не менее теплый.
Потом крышка коробки отодвинулась. Свет ударил в глаза — я зажмурился и сжался ещё сильнее. Но свет не был враждебным. Он был просто светом.
Руки, которые меня подняли из коробки были чем-то особенным, от них пахло мамой, наверное, я тогда не знал, вернее не понимал как пахнет мама.
Это трудно объяснить человеку, который всегда был человеком. Быть взятым на руки — не когда тебя берут, потому что ты маленький и тебя надо перенести, а когда тебя берут, потому что ты нуждаешься в тепле, а у того, кто берёт, этого тепла в избытке. И оно перетекает в тебя, как вода из одного сосуда в другой.
