Леденящий душу женский смех и столб фиолетового пламени – этого должно было хватить, чтобы я проснулся в холодном поту. Но сон цеплялся за меня липкими пальцами, заставляя снова и снова проживать тот миг, когда тёмная фигура поворачивалась, и в её руках вспыхивало нечто ослепительное…
Я дёрнулся, отрывая лоб от холодного стекла. За окном лил летний дождь, и капли, словно слёзы, медленно сползали по стёклам. Казалось, сама природа оплакивала моё позорище, случившееся час назад.
В ушах до сих пор стоял ледяной голос репетитора:
«Сергей Фёдорович, Мария Викторовна… Магический потенциал вашего сына, мягко говоря, стремится к нулю. Умножение предметов – базовое заклинание. Если он не способен на это…»
Он не договорил, лишь развёл руками с таким видом, будто объявлял о неизлечимой болезни.
В гостиной за стеной царила звенящая тишина, которую вдруг разорвал резкий звук – словно что-то тяжёлое и стеклянное швырнули на пол. Я инстинктивно вжался в подоконник.
Дверь в мою комнату с треском распахнулась. На пороге стоял отец. Его лицо было бледным, но по скулам расползались багровые пятна. Галстук он дёрнул с такой силой, что тот треснул по шву.
«Третий за полгода!» – его голос был низким, шипящим, как раскалённый металл, опущенный в воду. Он бросил на туалетный столик щётку для волос – серебряная спинка жалобно звякнула, а зеркало содрогнулось, искажая его ярость. – «Я им золото плачу! А они не могут научить моего сына поднять в воздух клочок бумаги!»
Его зелёные глаза, обычно спокойные, сейчас сверкали, как у загнанного зверя. Он резко обернулся ко мне, и я невольно отпрянул, ударившись спиной о радиатор.
«Всё, хватит нянек. Приду с работы – сам займусь твоим обучением. Посмотрим, что ты там за фокусы выделываешь».
Фраза повисла в воздухе не обещанием, а приговором. Он развернулся и вышел, тяжёлые шаги его потонули в скрипе паркета.
Мне нужно было куда-то деться. Выскользнув из комнаты, я на ходу скомкал из старой газеты самолётик и, добежав до лестницы, швырнул его через перила. Бумажный клинок плавно спланировал вниз и приземлился аккурат у полированных туфель отца, как раз надевавшего пальто.
Он замолчал на полуслове, разговаривая с мамой. Нагнулся, поднял самолётик, развернул. Лицо его стало каменным.
«Посмотри, Мария, – сказал он ледяным тоном, от которого кровь стыла в жилах. – Во что твой сын превратил буклет „Увариума“».
На листе от дорогого глянцевого буклета остался мой неуклюжий кораблик. Мама, стоявшая на пороге кухни в фартуке, лишь растерянно улыбнулась.
