Дождь начался задолго до рассвета — не внезапным ливнем, а медленным, тягучим наступлением сырости, которая пропитывала собой всё: камень, дерево, само время. К полудню он превратился в настоящий потоп, серый, бесконечный, монотонный, словно сама природа решила стереть границы между небом и землей, растворив мир в единой водяной взвеси. Капли стучали по стеклянной крыше оранжереи с таким упорством, с такой методичной, безысходной настойчивостью, словно хотели не просто пробить её насквозь, но докричаться до кого-то внутри, достучаться до сознания, запертого в этих влажных, душных стенах.
Стёкла дрожали под напором воды, вибрировали, как натянутые мембраны, искажая и без того размытые очертания внешнего мира, превращая его в сюрреалистическое полотно, сотканное из разводов, теней и расплывчатых силуэтов голых деревьев, которые тянули к небу свои искорёженные, чёрные от влаги ветви, похожие на вены, проступающие сквозь истончённую кожу реальности. Мир снаружи казался ненастоящим, отделённым от действительности тонкой, но непреодолимой преградой стекла и влаги — прозрачной мембраной, за которой бурлила иная, холодная жизнь, лишённая смысла и цели.
Внутри же, среди густой, влажной зелени экзотических растений, собранных со всех концов империи, царила искусственная, почти тропическая духота — насыщенная запахами прелой листвы, сырой земли, раскрывающихся бутонов и чего-то неуловимо гнилостного, словно сам воздух был пропитан дыханием разложения, замаскированным под аромат жизни. Здесь, в этом зелёном лабиринте, где папоротники размером с человеческий рост соседствовали с бледными орхидеями, чьи лепестки напоминали окровавленные губы, а лианы свисали с потолка, как удавы, застывшие в ожидании жертвы, само понятие времени казалось размытым, утратившим свою линейность.
Лаборатория доктора Адама Вейсса, спрятанная на самой окраине столицы, за высоким забором из почерневшего от времени кирпича и пышным, одичавшим садом, разросшимся до состояния диких джунглей, меньше всего напоминала место, где рождаются чудеса. Скорее она походила на лавку старьёвщика, в которой поселился безумный ботаник и увлечённый таксидермист одновременно, а затем добавил к своим увлечениям ещё и алхимию, довершив картину полного научного хаоса.
На полках вдоль стен, сколоченных из грубых неструганых досок, теснились банки с заспиртованными органами, плавающими в мутной, янтарного цвета жидкости, напоминающей застывший мёд, в котором навсегда застыли чьи-то сердца, лёгкие, фрагменты нервной системы — все эти частицы жизни, изъятые из своих естественных обиталищ и превращённые в экспонаты, в материал для исследований, в мрачные трофеи науки.
