Осень в этом году выдалась тягучей, как патока.
Дожди начались ещё в сентябре и, казалось, решили не заканчиваться никогда. Они шли мелкими, нудными нитями, затягивали небо серой марлей, делали дни короткими и слепыми. Листья опали почти мгновенно, оставив деревья голыми и уродливыми — такими же, каким чувствовал себя Марк.
Ему было двадцать три года.
Три месяца назад его жизнь разделилась на «до» и «после».
До — это когда просыпаешься с мыслью о том, что сегодня нужно сделать тысячу дел, и это радует. До — это звонок сестры каждое воскресенье, её дурацкие голосовые сообщения с пением котов, её привычка внезапно появляться без предупреждения с тортом и криком: «Сюрпри-и-из!» До — это мама, которая жарила блинчики по утрам, и отец, ворчащий на футбол.
После — это тишина.
После — это когда телефон молчит, потому что некому звонить. Когда завтракаешь в шесть утра, чтобы не есть с родителями за одним столом и не видеть, как мать смотрит в пустую тарелку отца. Когда друзья сначала звонили каждый день, потом через день, потом раз в неделю, а теперь написали в общий чат: «Марк, ты как?» — и он не отвечал, потому что правда была слишком тяжелой, а ложь слишком утомительной.
Марк не спал по ночам.
Сначала он пытался бороться с бессонницей: пил чай с ромашкой, слушал мантры, считал овец до тысячи. Потом смирился. Тело привыкло к новому ритму: отупение днём, острая тоска в сумерках и глухая, безысходная ясность глубокой ночью. Именно в эти часы, когда мир казалось остановился, Марк выходил из дома.
Он обходил квартал за кварталом, иногда забирался на крышу своей панельной девятиэтажки, иногда сидел на лавочке у подъезда. Но чаще всего его ноги сами несли его в Парк — огромный, запущенный зелёный массив на восточной окраине города.
Почему именно туда? Марк не знал. Может быть, потому, что там было темно. Фонари горели через один, и под их больным жёлтым светом можно было чувствовать себя невидимкой. Может быть, потому, что там никто не гулял после полуночи — ни пьяных компаний, ни влюблённых пар, ни собак. Пустота, которая идеально совпадала с пустотой внутри.
А может быть, из-за Реки Забвенных.
Так называли старый канал, который тянулся вдоль парка. Настоящее название — никто уже не помнил. Легенда гласила, что в шестидесятых здесь утопилась девушка, которую бросил жених. Потом — студент, который завалил сессию. Потом — женщина с двумя детьми, которую муж бил. Чем больше проходило лет, тем больше самоубийц приписывали этому месту.
Марк не верил в легенды. Он верил только в одно: холодный металл моста, чёрную воду внизу и тишину — абсолютную, первобытную тишину, которая не требовала от него быть сильным.
