Дом в тупике.
Заброшенный дом в тупичке выглядел мрачно. Некогда нарядное и даже помпезное здание было мертво. Темные окна с выбитыми стеклами смотрели на малолюдную, грязную улицу пустыми глазницами покойника, арматура выступала из-под осыпавшейся штукатурки словно ребра из искалеченного, разлагающегося тела, разрушенные колонны и статуи перед входом торчали, как осколки костей.
Днем в этом сером, замусоренном тупичке изредка появлялись люди, осматривали окрестности и решали, стоит ли пытаться вернуть старому театру былой облик, отреставрировать, наполнить жизнью и светом обветшавшие залы, что бы здесь снова звучала торжественная музыка, голоса актеров и аплодисменты зрителей. Но всегда находились те, кто помнил, чем закончилось последнее представление – стрельбой террористов по актерам и зрителям, захватом заложников, мучительными часами ожидания переговоров и, в конце концов, отчаянным штурмом с множеством жертв. Смерть в ту ночь собрала богатый урожай – машины «скорой помощи» едва успевали увозить окровавленные тела, в здании звучали выстрелы и взрывы, слышались крики и стоны. Серый зловонный дым расползался по окрестностям.
Те, кто осматривал театр после тех событий, не могли забыть кровавые следы на дорогом дубовом паркете, скорчившиеся тела погибших за тяжелыми бархатными портьерами, в зрительном зале и даже в оркестровой яме, фрагменты одежды и взрывных устройств, оставшиеся от уничтоживших себя шахидов.
Пожилой директор, полностью поседевший за ту жуткую ночь, рыдал, не стесняясь своих слез.
– Они убили наших детей! – говорил он снимавшим его журналистам. – Они убили саму жизнь! Никто больше не сможет играть на этой сцене, из которой ушла душа!
Многочисленные комиссии предлагали снести старое здание и построить на его месте многоярусную парковку или торговый центр, что бы ничего больше не напоминало о разыгравшейся здесь трагедии. Но комитет по сохранению культурного наследия не одобрял это решение. И заброшенное, изуродованное здание продолжало разрушаться в тупичке, напоминая разлагающийся труп.
Впрочем, в городе нашлись те, кого полностью устраивало такое положение дел. В ненастную, безлунную ночь человек с объемным свертком пробирался в мрачный тупичок, полагая, что мертвое здание прекрасно подойдет для жуткой игры, которой он собирался развлечься.
В заброшенном театре озноб охватывал любого даже в теплый летний день, в эту ненастную ночь среди серых стен и облупившихся колонн и вовсе царствовал промозглый, сырой холод. На улице горел единственный, чудом уцелевший фонарь, и его голубоватый свет, попадая через окно без стекол, выхватывал из темноты участки бетонного пола с раскиданными на нем дощечками, оставшимися от некогда шикарного паркета. Человек в темной одежде, делавшей его фигуру какой-то бесформенной, опустил свой сверток на относительно ровный и чистый участок и начал разматывать его. Из под старого покрывала появились тонкие ножки, в светлых колготах и сандалиях, задравшаяся вельветовая юбочка, подол яркой блузки и, наконец, весь ребенок целиком. Девочка была жива и даже в сознании. Рот ее закрывала широкая полоса скотча, не дававшая позвать на помощь, но не мешающая дышать. В расширенных глазенках плескался непередаваемый ужас.
