Комната пахла пылью, старым деревом и страхом. Последний исходил от человека, прикрученного изолентой к венскому стулу. Его звали Антон, но в последние полчаса он забыл об этом.
Перед ним, на покрытой клеёнкой кухонной табуретке, другой человек – тот, кто принёс изоленту – медленно, с болезненной аккуратностью, раскладывал предметы из кожаного дипломата. Они ложились на ткань с тихим, зловещим клац-клац-клац.
Не пистолет. Не нож.
Щипцы. Зеркальце на длинной ручке. Зонд с крючком. Небольшой молоточек. Блестящий шпатель.
– Вы… вы стоматолог? – выдавил Антон, и его голос дрогнул на последнем слоге.
Человек за табуреткой не поднял глаз. Он поправил резиновые перчатки, чтобы не было ни одной морщинки.
– Стоматолог, – повторил он задумчиво, как бы пробуя слово на вкус. Голос был низким, ровным, без эмоций. Как гул трансформатора. – Нет. Стоматолог лечит. А я… я извлекаю. Информацию. Осколки правды. Ненужные зубы.
Он взял в перчатках щипцы, повертел их перед единственной лампочкой, висящей на проводе. Свет играл на хромированной стали.
– Всё началось с моей бабушки, понимаешь?.. Весь её век был – сталелитейный цех в Череповце. Медаль «Труженик тыла» – бабушка скромно прятала в ситцевом платочке в шифоньере на средней полке. А стальные волю и характер, моя Татьяна Семёновна утаить не могла.
Антон попытался пошевелиться. Изолента звонко затрещала.
– Она меня воспитывала. Её методы были просты. За проступок – стояние в углу на гречке. Коленями. Час.
А за трусость… – Зубодёр взял зонд с крючком, провёл им по воздуху, почти ласково. – За трусость был особый разговор. «Мальчик должен быть твёрдым, как рельс, и прямым, как стрела», – говорила она. И кормила после этого пирогами с капустой. Таких пирогов, ты в жизни не ел. Корочка хрустит, а внутри – дымящаяся, щедрая начинка. Рай за послушание.
Он отложил зонд, взял маленький молоточек. Постучал им по ладони. Тупой, негромкий звук.
– Но главное, чему она научила, звучало так: «Не отсвечивай, внучек. Сияние – для дураков и фонарей. Настоящая работа делается в тишине. В темноте. Без лишнего блеска». —
Он наклонился к Антону, и в его глазах, плоских и тёмных, как старые пломбы, не отразилось ничего. – Я усвоил. Никакого блеска. Только суть. И теперь, у тебя юноша, проблема. Ты отсвечиваешь. Ты сияешь, как ёлочная гирлянда в тёмном переулке. Ты рассказал не тем людям о патефоне. Ты нарушил тишину.
Антон судорожно задрожал. Стул заскрипел.
