Дубай никогда не спит. Но к вечеру он замирает в другой позе. Дневная суета — стук каблуков по мрамору, гул кондиционеров, шипение кофемашин в лобби — сменяется низким, басовитым гудением. Город выдыхает жар, накопленный за день. В этом мареве небоскрёбы перестают быть зданиями. Они становятся кристаллами, выросшими из раскалённой пустыни вопреки всем законам природы и логики.
Внизу, у подножия одной из таких игл, прислонившись к капоту старого, но ухоженного внедорожника, стоял Лукас. Он не смотрел наверх — туда, где за тонированным стеклом скрывался пентхаус Ники. Он смотрел на свои руки, лежащие на руле. Пальцы чуть подрагивали от странного, иррационального предчувствия. Будто воздух вокруг машины сгустился и стал вязким, как смола.
Лукас был архитектором. Он привык мыслить формами, объёмами, материалами. Дубай для него был идеальным макетом — городом, где можно воплотить любую фантазию, если у тебя достаточно денег и амбиций. Но Ника была тем, кто продавал не квадратные метры, а право на эту фантазию. Она была проводником в мир, где все печали можно было оставить за порогом с видом на море.
Он поднял голову. В панорамном окне на предпоследнем этаже мелькнул силуэт. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы по спине пробежал холодок. Там, наверху, стояла женщина, которая казалась ему сделанной из того же материала, что и эти небоскрёбы: безупречная, холодная, абсолютно неприступная.
— —
Внутри пентхауса тишина была почти осязаемой. Она имела вес и плотность, оседая на полированной поверхности чёрного дерева мелкой пылью забвения. Ника стояла у окна, и последний свет уходящего дня обтекал её фигуру, как вода обтекает камень, оставляя на поверхности лишь то, что не может скрыть никакая тень.
Ника была невысокой — ниже среднего роста, но в этой компактности не было ничего от мягкости. Тело, выточенное годами спорта и выжженное бессонными ночами, хранило под бледной кожей ту сухую, жилистую силу, которая свойственна скорее танцовщицам или гимнасткам, чем женщинам, чья жизнь проходит в стеклянных башнях и переговорных. Мускулы, давно забывшие мягкость, проступали при каждом движении, но сейчас она не двигалась — застыла, вросшая в пол, будто сама была частью этого интерьера, такой же отточенной, такой же пустой, такой же дорогой.
Профиль её был острым, почти болезненным. Высокие скулы, тонкий нос, губы, сжатые в линию, которую трудно было назвать нежной, — всё в ней говорило о том, что красота эта выстрадана, вырезана из камня, а не подарена природой. И только глаза нарушали эту геометрию совершенства. Один — серо-зелёный, с оттенком балтийской воды в пасмурный день. Другой — такой же, но с золотистым пятнышком у зрачка, похожим на крошечный осколок янтаря, застывший в толще льда. Эта асимметрия делала её лицо странным, чужим и резким. Временами ей казалось, что золотое пятно пульсирует в такт сердцу — особенно в те минуты, когда внутри что-то закипало, а внешность оставалась ледяной.
