Челнок «Прогресс-Л» сел на платформе «Шеклтон-2» в три тридцать восемь по московскому, с переуглом в два градуса и недодержкой посадочного импульса на сорок килоньютон-секунд. Никита Радзивил это знал не потому, что любил цифры, а потому что цифры в посадочном протоколе ему присылали автоматически — как старшему по надёжности на принимающей стороне он был ответственным за то, чтобы платформа не получила лишнего груза в стойки. Сорок килоньютон-секунд — это терпимо. Это можно списать на ветер солнечного давления и на то, что у пилота-автомата на четвёртом цикле износа стояла новая прошивка, которую он ещё пока не прирабатывал к реальной массе челнока.
Никита сидел в пристыковочном тамбуре, в кресле, привинченном к стене, и ждал, пока выровняется давление. Скафандр висел рядом, на крюке, отстёгнутый от воротниковой части. Воротниковая часть лежала на полке отдельно — её мыли в ультразвуке отдельно от всего остального, потому что в неё забивался реголит, а реголит в воротниковой части — это сначала зуд, потом фурункулы, потом списание скафандра.
Он прилетел снизу — не с Земли, а с Лунграда-Южного, где провёл шесть дней отгула после шестой вахты. Шесть дней — это много для отгула. Обычно давали трое суток. Но в этот раз вахту продлили на пятнадцать смен, и Никита их выходил без скидок, поэтому отдел кадров «Лунпрома» решил, что шесть суток — это нормально, а Никита решил, что нормально не нормально, а домой бы он всё равно не успел смотаться. До Земли — двое суток в челноке, и обратно столько же. На самой Земле — один день в Дзержинске у Леры, и обратно. Не стоит того.
Лера обиделась. Не сильно — она уже умела не сильно. Просто не позвонила в день, когда он сел в Лунграде, и позвонила на следующий, как будто забыла.
— Ну как ты, — сказала Лера в трубке. — Как Луна.
— Луна так себе, — сказал он. — Серая.
Он сказал «серая» машинально, потому что Лера ждала шутки. Лера засмеялась. Потом они поговорили про их дочь Соню, которой исполнилось одиннадцать и которая теперь не любила, чтобы её называли Соней, а любила, чтобы её называли Сэф. Никита пообещал, что в следующий приезд он будет называть её Сэф. Лера сказала, что в следующий приезд её, может, уже будут звать Эйприл, а через приезд — Лёхой, поэтому пусть он не торопится с обещаниями.
Никита закончил разговор и пошёл в столовую гермоотсека «Шеклтон-2». В столовой ему дали гречку с тушёнкой и компот из сухофруктов, и он съел и то и другое и понял, что ему совсем не хочется в цех.
В цех ему всегда хотелось в первые два дня вахты. Это была привычка, привязанная к тому, что в первые два дня вахта была ещё новой, и техника казалась интересной, и операторы — людьми, а не функциями. К третьему дню вахта становилась привычной, к пятому — длинной, а с шестой смены и до самого конца — обычной работой, как когда-то на втором ремонтно-механическом в Уренгое, где он начинал слесарем-сборщиком в две тысячи тридцать втором году.
