Первым вернулось обоняние. Горький, въедливый запах остывшей сажи, пригоревшего свиного жира и чего-то едкого, чуждого обычной стряпне — так пахнет перегретый утюг или воздух перед самой грозой, когда молния бьет в трансформаторную будку.
Я попыталась вздохнуть глубже, но закашлялась, упершись ладонью во влажный каменный пол. Холод пронзил кожу мгновенно.
Моя рука.
Я замерла, еще не открыв глаз, чувствуя, как внутри обрывается и летит в пустоту привычная опора. Мои пальцы всегда были длинными, с аккуратным офисным маникюром и сухой от кондиционеров кожей. Сейчас же на шершавых серых плитах лежала чужая кисть — крепкая, чуть широкая в ладони, с короткими ногтями и старым белесым шрамом от ожога маслом у основания большого пальца. Рука женщины, которая много лет мыла посуду ледяной водой и таскала тяжелые чугунные котлы.
Я заставила себя сесть. Голова отозвалась глухой, пульсирующей болью в левом виске, будто туда с размаху пришелся тяжелый деревянный брус.
Вокруг царил разгром.
Это была кухня — огромная, темная, сводчатая, пахнущая сыростью старого камня и застарелым дымом. Массивный дубовый стол для разделки мяса был сдвинут с места. Глиняные горшки лежали на полу мелкими черепками, белесая полоса рассыпанной муки тянулась от опрокинутой кадки к огромному зеву очага.
Сам очаг поражал размерами: в нем легко мог бы поместиться целый бык. Но огонь в нем не горел. В глубине топки, прямо среди черных углей, в кладку был вмурован тяжелый гладкий валун с выбитыми на нем глубокими клиновидными знаками. От этого камня поднимался едва заметный белесый парок, и воздух вокруг него дрожал, мерцая слабыми искрами, словно треснувшее стекло.
Я не знала этого места. Я помнила шум вечернего проспекта, мерзлый дождь, свет фар, визг тормозов на скользком асфальте и удар — ослепительный, выбивший воздух из легких. А потом — тишина. И вот теперь — сажа на чужих пальцах, грубое серое сукно длинного подола и гудящий в висках холод.
— Где я?.. — шепотом сорвалось с губ.
Голос прозвучал хрипло, ниже моего обычного, но слова выговорились легко, без запинки, на незнакомом, гортанном, тягучем наречии, которого я никогда в жизни не учила. Тело знало этот язык само, как знало, как сгруппироваться при падении или как удержать равновесие на неровных плитах. Но в голове была звенящая пустота: ни имени, ни воспоминаний о родителях, ни лиц друзей, ни единого дня прошлой жизни той женщины, в чью оболочку меня забросило. Только смутное телесное эхо и ноющая пустота там, где оборвалась чужая жизнь.
