Утро шестого июня 2034 года началось с того, что Кузя поднял жалюзи ровно в шесть сорок и сказал моим голосом:
— Вставай, лентяй.
Это была наша с ним шутка. Полгода назад я записал ему фразу на свой голос и попросил использовать её, когда я не реагирую на нормальное «Доброе утро, Даниил». Кузя честно использовал её каждый день, потому что на нормальное «Доброе утро» я не реагировал никогда.
— Ещё пять минут, — сказал я в подушку.
— Температура за окном двадцать девять градусов, — сообщил Кузя уже своим голосом, ровным и мягким, как у диктора детских аудиокниг. — Влажность шестьдесят процентов. Автобус до школы через тридцать четыре минуты. Ася уже съела хлопья. Ваш отец выпил второй кофе и ругается на работу.
— Это ты сам придумал — «ругается»?
— Это наблюдение.
Я сел на кровати и посмотрел на него. Кузя был «Домовым» седьмой серии от Helix Robotics — метр шестьдесят ростом, с округлым корпусом цвета топлёного молока, двумя гибкими руками и головой-шаром, в которой прятались камеры, лидар1 и микрофоны. Лица у него не было, только полоска мягкого голубого света, которая изображала эмоции. Сейчас полоска чуть изогнулась вверх. Улыбался.
Папа говорил, что «Домовых» специально делают без лица, потому что лицо у робота пугает. Эффект «зловещей долины»: чем больше машина похожа на человека, но не до конца, тем сильнее мозг кричит «что-то не так». А полоска света — это уютно. Это как ночник.
Кузя жил с нами шесть лет. Он помнил, что Ася не ест варёный лук, что мама пьёт кофе без сахара, а папа — с двумя ложками, хотя врёт всем, что с одной. Он забирал Асю из сада, когда она была маленькой, и пел ей колыбельные. Он знал, где лежат мои грязные носки, и никогда не говорил об этом маме. Если честно, иногда мне казалось, что Кузя знает обо мне больше, чем родители.
— Даниил, — сказал Кузя. — У тебя сегодня итоговое повторение по истории. Хочешь, я задам тебе три вопроса, пока ты чистишь зубы?
— Нет.
— Хорошо. Задам четыре.
* * *
Наш дом стоял в Гермасойе2, на холме над Лимасолом — белый, двухэтажный, с плоской крышей, на которой папа поставил солнечные панели и шезлонг, где никто никогда не лежал, потому что на крыше летом можно было жарить яйца прямо на бетоне. Из окна моей комнаты было видно море. Каждое утро оно было разное: то стальное, то бирюзовое, то белёсое от жары. Я смотрел на него десять лет и до сих пор им восхищаюсь.
Сам я в зеркало смотреть не любил. Оттуда глядел длинный худой пацан, метр семьдесят восемь, сутулый, потому что за год вырос на десять сантиметров и ещё не понял, куда девать руки и ноги. Тёмные волосы, которые вечно падали на глаза, папины серые глаза, мамин нос. Руки тонкие, как у богомола. На физкультуре я подтягивался четыре раза, и то если никто не смотрел. Мама говорила, что я «интересный». Костик говорил, что я похож на вешалку, которая научилась грустить. Костик был ближе к правде.
