ПРОЛОГ. В которой автор оправдывается за туалетную бумагу, а фикус лжёт под присягой
— Скажите честно, — голос в темноте звучал так, будто его обладатель только что проглотил наждачную бумагу и теперь пытается её отрыгнуть. — Это всё она виновата?
— Абсолютно, — мурлыкающий ответ прозвучал с интонацией кота, который только что скинул со стола вазу и не собирается извиняться.
— Тогда оформляйте протокол. — Шорох бумаги, скрип пера. — «Порча имущества особо крупных размеров, побег нечисти, самовольное использование магии третьей категории и подозрение в убийстве первой степени».
Пауза.
Тишина была такой густой, что её можно было намазывать на хлеб.
— А туалетную бумагу куда приписать? — уточнил первый голос с неожиданной заботой о мелочах.
— Отдельной строкой. Это отягчающее.
Если вы думаете, что самое странное место в мире — это трансграничный рынок в Нижнем Новгороде или очередь в магический МФЦ в час пик, — вы просто никогда не были в кабинете магического дознавателя районного масштаба. И слава всем богам, мелким и крупным.
Потому что кабинет этот находился в подвале типовой пятиэтажки, пахло там не ладаном и не травами, а пережаренными котлетами из столовой этажом выше, кошачьей мочой (не спрашивайте) и отчаянием. Отчаянием сотрудников, которые уже двенадцать лет ждали повышения. Отчаянием посетителей, которые поняли, что вызвали магическую полицию, а пришли гоблины с синдромом вахтера и блокнотами в клеточку.
И вот сейчас, в этом самом кабинете, при свете магической лампы, которая моргала с частотой аварийного маячка на старом «Запорожце», происходило то, что потом войдёт во все учебники криминалистики как «Дело о фикусе-свидетеле».
Да-да.
Фикус.
Допрос.
Я не шучу.
У меня нет чувства юмора в прологах. Это вам потом, в основных главах, будет смешно. А пока — серьезно. Зелёное растение в глиняном горшке с трещиной, стоящее на табуретке посреди комнаты, давало показания.
И оно врало.
Как сивый мерин. Как цыганка на вокзале. Как ваш бывший, который клялся, что «это просто коллега».
— Итак, — дознаватель Гоблин Гоблинович Тяпкин (да, родители не любили его с самого детства, иначе как объяснить такое имя) постучал костяшками по столу, на котором красовалась табличка «Показания свидетелей с вегетативной нервной системой принимаются». — Повторите ещё раз для протокола. Что вы видели?
Фикус качнулся.
Не от ветра — в подвале сквозняков не водилось, даже привидения обходили это место десятой дорогой. Качнулся он от важности момента. Как артист перед сценой. Как политик перед камерой.
