Снег над Красным кварталом падал беззвучно. Не тихо – именно беззвучно, словно кто-то вырезал звуковую дорожку из реальности, оставив лишь движение белых хлопьев, которые касались губ Элиаса и таяли, не оставляя влаги, а оставляя привкус… ничего. Буквально. Он выдохнул, и его дыхание не облачилось в пар. Температура была, но её не было. Это было первое, что он почувствовал, выйдя из машины.
Здесь, на углу Малой Конюшенной и Кровавого переулка, зима потеряла смысл.
– Слышишь? – Грифф стоял рядом, опираясь на трость из чёрного дерева, его лицо было поднято к небу, где снежинки застывали в воздухе, не касаясь его щёк. – Тишина… не пустая. Она наполненная. Как барабан перед ударом.
Элиас кивнул, потом вспомнил, что Грифф не видит жестов. Но прежде чем он успел произнести слова, его внутренний пассажир заговорил за него.
«Они полны. Они едят звук, чтобы насытиться смыслом», – прошептал Линзовщик в глубине грудной клетки, голосом, который теперь звучал не как эхо, а как скрип старых петель. «Не заходи туда, Хроматик. Это не моя работа. Это – вышестоящая инспекция».
Элиас проигнорировал его. Он посмотрел на здание театра «Альбатрос».
Театр стоял, как разбитый зуб, в ряду каменных фасадов. Не заброшенный – забытий. Даже плакаты у входа были чистыми, но пустыми: бумага жёлтая, краски выгорели, оставив только контуры, в которых Элиас попытался разглядеть цвета. Он всегда видел цвета вокруг старых вещей – охру тоски, зелень забвения, фиолетовое одиночество. Но сейчас, глядя на «Альбатрос», он видел только белое.
Не снег. Не туман. Белое.
Ахромат, который он считал побеждённым, вернулся. И он был голоднее, чем когда-либо.
– Внутри, – сказал Элиас вслух, и его голос прозвучал странно – плоско, двумерно, словно слова теряли объём, едва покидая губы. – Пять тел. Может, шесть. Я не вижу их эмоций.
Грифф повернул голову. Его глаза за толстыми матовыми очками были мутными, но зрачки сужались, пытаясь уловить то, что он не мог видеть глазами.
– Я вижу их, – прошептал Грифф. Он постучал тростью по мостовой, и звук пошёл вперёд, как радар, отражаясь от стен и возвращаясь к нему в виде силуэтов. – Стоят. Вертикально. Руки опущены. Нет… руки согнуты. Они что, молятся?
– Хуже, – Элиас пошёл к двери. – Они поют.
Внутри театр пах не сыростью, как следовало бы ожидать от здания, закрытого с лета. Он пах пересушенностью. Как старая бумага в архиве, как пустой кембрийский сланец. Воздух был наэлектризован, но не энергией – отсутствием её. Каждый шаг Элиаса отдавался глухо, словно он ходил по слою ваты, устланной поверх паркета.
