Дождь стучал по крыше так, словно пытался вспомнить мелодию забытой песни. Элиас Ворн стоял на пороге квартиры номер 907 и считал оттенки серого.
Не обычного серого – не того, что бывает у мокрого асфальта или у стен в приёмных полицейских участков. Это был серебристо-чёрный, цвет страха, который успел остыть, но ещё не превратился в отчаяние. Он струился из дверного проёма толстыми, вязкими клубами, запутываясь в воздухе, как шерсть весной.
– Третья по счёту за месяц, – голос детектива Гриффа прозвучал серым-голубым, цветом профессионального сдержанного любопытства. Он отошёл в сторону, пропуская Элиаса вперёд. – Замок целый. Окна заварены изнутри. Соседи ничего не слышали. Классика жанра.
Элиас кивнул, не раздеваясь. Его пальто было промокшим насквозь, но ему было всё равно. Он смотрел не на тело, которое ещё предстояло увидеть, а на пространство вокруг него.
Обычно комнаты для него были палитрами. Гнев оставлял бордовые разводы на обоях. Ложь – это всегда чёрные трещины, скрипучие, как ногти по стеклу, визуально диссонирующие с воздухом. Радость была жёлтой, но редкой, как солнце в декабре. А сейчас…
– Элиас? – Грифф нахмурился. – Ты бледный.
– Я всегда бледный, – отозвался Ворн, делая шаг вперёд.
И почувствовал это сразу.
Холод.
Не температурный. Холодный цвет. Абсолютный ноль палитры. В центре гостиной, там, где лежало тело, эмоции не просто отсутствовали – они были вымыты, выскоблены, как содержимое тыквы на Хэллоуин. Элиас моргнул, пытаясь переключить фокус. Он видел, как обычно, оранжевые вспышки любопытства у криминалистов у дивана, синие струны сочувствия у медсестры в углу, даже зелёные волнистые линии раздражения у Гриффа, который ненавидел запах формальдегида.
Но в центре – ничего.
Абсолютная пустота. Ахромат.
– Он… она? – Элиас сглотнул, его горло пересохло.
– Она, – Грифф указал на тело. – Ида Кроу, тридцать четыре года, куратор частного музея. Найдена утром домработницей.
Элиас подошёл ближе. Тело лежало на спине, руки скрещены на груди в жесте, слишком театральном, слишком аккуратном для естественной смерти. Но Элиас смотрел не на руки. Он смотрел туда, где должны были быть глаза.
Гнезда были пусты.
Не кровавые, нет. Каким-то невозможным образом – аккуратно вырезаны, как косточки из вишни, с хирургической точностью. Никакой крови на щеках. Только два идеально круглых отверстия, словно тёмные лунки, уходящие в череп.
– Линзы, – прошептал Элиас.
– Что? – Грифф подошёл рядом.
– Он оставил линзы.
Грифф склонился, достал из нагрудного кармана перчатки, надел их и осторожно приподнял веки – точнее, то, что от них осталось.
