С аэродрома их везли в зелёном «Урале» с брезентовым тентом, через который ветер шёл, как через сито. Вера сидела с краю, у задней щели, и смотрела на убегающий назад чёрно-белый коридор соснового леса. Ноябрь в Архангельской области не имел никаких полутонов: снег был светлее белого, тени — чернее ночи, и между ними не оставалось ничего. Только редкие столбы линии электропередач, по которым шёл иней такой густой, что провисшие провода казались верёвочной лестницей в небо. В Москве в эту неделю шли тёплые дожди — третий ноябрь подряд, когда в столице снег ложился только к декабрю; Архангельская область пока держала старую зиму, но и тут, по словам водителя, в позапрошлом году в начале декабря неделю стояла оттепель, и с крыш капало.
Лаврентьев на другом конце скамейки рассказывал генералу анекдот, который Вера слышала уже три раза за полтора года. Генерал смеялся не самим анекдотом, а паузой перед концовкой — Лаврентьев умел держать эту паузу, как актёр в ТЮЗе. Анекдот заканчивался тем, что инженер всё-таки оказывался прав, но за это его переводили из Москвы в Кижи. Генерал хохотал. Вера достала из внутреннего кармана тулупа телефон, посмотрела время — без двадцати девяти. До старта оставалось пятьдесят минут.
— Глебовна, ты чего такая зелёная? — Лаврентьев перегнулся через двоих и хлопнул её ладонью по тулупу. — Первый раз, что ли?
— Замёрзла, Игорь Витальевич.
— А ты водку с собой возьми. На пуск без водки — как на свадьбу без невесты.
— Я не пью, вы знаете.
— Ну смотри. Помнишь, в шестнадцатом году… — он повернулся к генералу, и Вера снова осталась одна.
Она знала, что не первый раз. И знала, что зелёная не от холода. Двенадцатый «Перун» был последним в основном составе созвездия — после него начинался резерв и развёртывание системы в штатном режиме. Двенадцать спутников на трёх орбитальных плоскостях по четыре аппарата, среднеорбитальная зона, наклонение шестьдесят четыре и восемь, высота девятнадцать сто. Не двадцать тысяч, как у старой ГЛОНАСС, и не двадцать три, как у западных систем, а своё. Это «своё» Полонский в каждом докладе подчёркивал интонацией, как будто иначе никто не услышит.
Год назад «Перунов» было четыре. Полгода — восемь. Сейчас, через сорок минут, должно было стать двенадцать. И тогда лаборатория Веры — координатно-временного обеспечения, кво для своих — переходила из режима валидации в режим штатной эксплуатации. Это означало, что её, Веры, работа становилась рутиной: ежедневный мониторинг, недельные отчёты, квартальные акты. Из живого проекта — в систему. Она это понимала умом и не понимала собой. Шестнадцать лет в институте, восемь из них — на «Перуне» с момента, когда он был ещё шифром на одной странице. И вот — последний пуск.
