Между сном и явью она видит дерево. Не обычное, не живое — шкала дат, уходящая корнями в никуда, ветвящаяся веками. На нем светятся цифры. Одни мерцают еле-еле, другие горят ровно и холодно. А одна — 1549 год — пульсирует, словно живая. Девушка смотрит на неё и чувствует: туда.
Она — небольшой светящийся шар, теплый, будто уголек, бережно укутанный в собственную оболочку, — влетает в эту цифру. И мир затягивает её, как воронка, выворачивая наизнанку.
---
Серый свет сочился сквозь высокие окна-арки, прорезанные почти под самым потолком. Их не закрывали ставнями, и северный день, какой бы он ни был, безжалостно высвечивал каждую царапину на половицах, каждое пятнышко на тяжелых дубовых столах. В зале их было четыре, и за каждым — лавки, грубо сколоченные, но крепкие. Никаких тебе стульев. Здесь не ждали неженок.
Пахло старой древесиной, впитавшей в себя десятки зим, воском, которым натирали полы, и чем-то сладковато-пряным — травами, что развешивала Марфа по углам, чтобы дух перегара и чужих страстей не въедался в стены. Каждое утро она сама обходила залу, проводила пальцем по столам, заглядывала под лавки. Если находила пятно — служка летел в кухню, а оттуда — на конюшню, чистить стойла. В доме Марфы было чисто. Это знали все.
Барная стойка стояла особняком — гордость хозяйки. Её сделали год назад по её заказу в столярной мастерской при порте. Гладкое дерево, отполированное до маслянистого блеска, пахло смолой и мастерской, как новая лодка, только что спущенная на воду. За этой стойкой Марфа принимала плату, хранила лучшие настойки и следила за порядком.
Сейчас хозяйка стояла у стойки, оперешись на неё тяжелой ладонью. На женщине была черная приталенная блузка с рукавами-фонариками — память о временах, когда муж был жив и в доме водились другие деньги, — и длинная юбка до полу. Волосы убраны, лицо строгое, глаза — серые, с холодцой, как невская вода в ноябре.
Спала она сегодня плохо. Снилось что-то странное — свет и числа, и чувство полета, от которого до сих пор слегка кружилась голова. Но Марфа не привыкла жаловаться на хворь или дурные сны. Она вздохнула, взяла тряпицу и принялась протирать стойку, хотя та и так сияла.
В залу влетела Агафья — молодая, бойкая, одна из тех, кого Марфа взяла три года назад из голодной семьи.
— Хозяйка, а хозяйка! Степан ваш... того... — девка замялась, теребя край фартука.
— Чего — того? — Марфа не повысила голоса, но Агафья съежилась.
— В кухне он. Сидит на лавке, бледный. Требует, чтоб вы к нему вышли.
