Пролог. Бочка для императора
Душная, влажная ночь распласталась над Золотым Рогом. В воздухе Константинополя — дряхлеющего, но всё ещё ослепительного сердца Ойкумены — густо пахло горькой морской солью, йодистыми водорослями, дорогими церковными благовониями и дёгтем латинских кварталов.
Сквозь эту плотную пелену пробивался тягучий плеск волн о старые сваи причалов и приглушённый, монотонный гул портовых таверн. На тёмной глади залива, чёрной и гладкой, как базальт, лениво покачивались силуэты генуэзских галер. Изредка ночную тишину прорезал одинокий протяжный крик ночной птицы или эхо далёкого окрика стражи со стен Влахернского дворца. В густом полумраке, едва рассеиваемом редкими факелами у причалов, глянцево блестела вода, отражая редкие, дрожащие огни Галаты.
Этот величайший город христианского мира, обнесённый тройным кольцом феодосиевых стен, изнутри уже подтачивала гниль: императоры ромеев ослепляли друг друга ради трона, чиновники погрязли во взятках, а латинские купцы давно прибрали к рукам всю торговлю великой империи. На той стороне залива, в Галате, глухо переругивались пизанские шкиперы, но здесь, у глухих загородных стен у Мраморного моря, стояла мёртвая, нездоровая тишина.
Пьетро Паскуале сидел на перевёрнутой ивовой корзине под навесом заброшенной рыбацкой хижины. Тёмный франкский плащ скрывал мелкую дамасскую кольчугу. Его пальцы — длинные, сухие, привыкшие держать не тяжёлый меч, а тростниковый калам нотария или вёсла лёгкой венецианской барки — медленно покручивали на ладони тяжёлую золотую номисму. Финальная стадия тайной операции по похищению из-под домашнего ареста молодого византийского царевича была просчитана им до мгновения.
Из темноты оливковой рощи бесшумно соткался евнух‑воспитатель. Его шёлковые придворные одежды были испачканы прибрежной глиной, а пухлое, лишённое волос лицо блестело от пота.
— Всё кончено, латинянин, — просипел грек, судорожно оглядываясь. — Они спят. Мандрагора в хиосском вине — надёжное средство. Оставшиеся двое… твои люди управились без крика.
— Мешки набили известняком? — тихо, почти безмятежно спросил Пьетро, даже не повернув головы.
— Да, да… Экскувиторы уже на дне. Их никто не хватится до полудня. Басилевс Алексей III уверен, что племянник просто молится в загородной капелле.
Пьетро поднялся; движения его были плавными, почти кошачьими, лишёнными рыцарской угловатости. Он протянул евнуху свёрнутый кусок плотного пергамента, скреплённый тяжёлой свинцовой буллой Республики Святого Марка.
