В колыбели лежал не её ребёнок. Не Олежка.
Та же одежда. Те же глаза. Тот же цвет волос.
Но это был не он.
Мир сжался до пределов колыбели и закружился безумным калейдоскопом.
Она сделала было шаг назад, но пол батутом ушёл из-под ног, и Герда пошатнулась, хватая воздух руками.
Что-то брякнуло и покатилось. Испуганная мать наткнулась на стену и сползла по ней, пытаясь зажать себе рот. К горлу подкатила тошнота, а скулы свело от горечи. Ноги больше не держали.
А пока она пыталась подняться, цепляя и роняя предметы, чужой младенец повернул голову и посмотрел на неё взрослыми глазами.
Пролепетал детским голосом:
— Здравствуй, мама.
***
День начался не слава богу. Герда только-только вернулась с ночной смены в магазине — Танька-сменщица опоздала на полчаса. Бесит, конечно, но понять можно — это она не со зла и не из-за безалаберности. Так-то добрейшей души женщина — всегда поможет, когда надо. Но у неё самой семеро по лавкам, и постоянно что-то случается.
Вот и в этот раз что-то случилось, и Герда получила нагоняй от матери.
— Я тебе нянька, что ли? У меня самой дел полно, на почту надо сходить. Думала пораньше выйти, а теперь приду — а там уже очередь километровая. У меня, между прочим, колени не казённые.
Герда слушала привычное бухтение с чугунной головой и тяжёлыми ногами. У алкашей будто нерест начался — каждые пять минут до самого утра в окошко ломился очередной страждущий. И не дай бог спутать подосланного ментами с местным хануриком. До пенсии будешь штраф выплачивать.
Ей бы покемарить часок. Ага, как же. Держи карман шире, мать-одиночка.
Дела за тебя кто будет делать? Пушкин, что ли?
Женщина покормила Олежку и, не позавтракав, принялась сортировать вещи. Стирки было море.
Она как раз успела включить машинку, когда из спальни донёсся плач. Усталая мать потёрла лоб и пошла наливать себе кофе. Без кофеина ей сегодняшний день не пережить.
Дура, нужно было энергетик на работе захватить. Хотя нет, тоже не вариант. С энергетиком я бы всех поубивала. — Герда бухнула в кружку пять ложек сахара и залила кофе кипятком.
И меня бы оправдали.
Прихлёбывая мерзкую жижу, она наконец добралась до сына и принялась его укачивать, морщась от горечи во рту.
Может, жёлчный барахлит? С её питанием сутки через трое с него станется.
— Баю-баю-баю-бай. Поскорее засыпай. — Челюсти буквально разодрало зевком, аж за ушами хрустнуло. Глаза слезились, веки наливались свинцовой тяжестью. Но нужно было держаться.
— Придёт серенький волчок и укусит за бочок. Да, блин, спи ты уже. — У Олежки резались зубы. Всё понятно, но сколько уже можно?
