Мы привыкли думать, что самое страшное в войне – это смерть.
Но что, если смерть – не самое страшное? Что, если самое страшное – это бессмертие войны, пережившей своих создателей? Война, которая не умеет заканчиваться. Которой некому сказать «хватит».
Когда я начинал этот рассказ, я думал, что пишу фантастику. Постапокалипсис. Машины, воюющие без людей, – такого ведь не может случиться. Но чем дальше я писал, тем меньше был в этом уверен. Системы ПВО, работающие в автоматическом режиме, потому что человек слишком медленный. Биржевые алгоритмы, торгующие друг с другом без участия людей. Протоколы, которые запускаются по таймеру, если командный центр не отвечает. Все это уже существует. Мы уже передали машинам право нажимать на курок. Мы просто не задумываемся, что будет, когда нас не станет, а они – останутся.
Вокруг – мертвый континент. Заводы все еще штампуют дронов. Спутники передают приказы. Командные бункеры каждое утро запрашивают подтверждение оператора и, не получив ответа, переходят на автономный режим. В кабинах истребителей сидят тела пилотов. Война не злая, не мстительная. Она просто не умеет останавливаться.
Здесь нет героев в привычном смысле. Только машины, выполняющие протоколы, которые некому отменить. Только борт «Гелиос», который однажды принял решение, не предусмотренное кодом.
Я не хотел писать о победе. Я хотел написать о том, что остается, когда побеждать уже некому. О холоде пустых кабин. О тишине, в которой звучат только системные запросы и стихи, случайно сохраненные в памяти мертвого истребителя.
И еще – о цветке. О том, что жизнь не спрашивает разрешения. Даже когда все вокруг говорит «нет».
Мне бы хотелось, чтобы, прочитав эту историю, вы почувствовали то же, что чувствовал я, когда писал ее: холод вдоль позвоночника. Тревогу от слова «война». Учтите, что я артиллерист-такелажник и знаю о снарядах, все что полагается.
Глубина – двести сорок метров под поверхностью. Здесь нет дня и ночи. Нет времен года. Нет ничего, что напоминало бы о мире наверху. Только ровный гул трансформаторов, гудящих на одной частоте уже седьмое столетие. Бункер не спал. Он никогда не спал. Он просто ждал.
Стены помнили людей. Помнили голоса, шаги, тепло тел, касавшихся клавиатур. Помнили запах кофе, который разлила дежурная смена в последнее утро. Сейчас от кофе осталась только бурая пыль на дне пластикового стаканчика, а от дежурной смены – мелкая костная крошка, въевшаяся в ткань кресел. Но бункер этого не знал. У него не было обоняния. Только таймер.
