Дождь начался перед самым рассветом — мелкий, серый, похожий на взвесь цементной пыли, которую ветер поднимает над руинами старых заводов. Он шёл не сверху вниз, как положено нормальному дождю, а словно бы висел в воздухе, просачивался сквозь жёлтую пелену утреннего тумана, оседал на всём — на ржавых крышах, на покорёженных балках, на выжженной земле. Капли были холодными и какими-то маслянистыми, они оставляли на коже едва заметную плёнку, и те, кто постарше, говорили, что это остатки атмосферной химии, последствия тех давних взрывов, которые двадцать лет назад перекроили карту мира и саму природу вещей.
Артём лежал на продавленном матрасе, глядя в потолок, и слушал, как вода находит всё новые и новые щели в кровле. Это было похоже на тиканье — неравномерное, сбивчивое, словно сотня часов, каждые из которых показывают своё, неправильное время. Кап-кап-кап — в одном углу. Кап... кап... — в другом, с долгими паузами, от которых тишина между звуками становилась ещё более вязкой и тягучей. Он не спал уже вторые сутки — или, может быть, третьи. Время в рейдах текло иначе, сжималось и растягивалось, как резиновый жгут, и после возвращения требовалось несколько дней, чтобы внутренний хронометр снова начал отсчитывать часы и минуты, а не только «светло» и «темно», «опасно» и «можно идти».
Сон не шёл, вытесненный глухой, пульсирующей болью, которая поселилась в костях после Ядовитого леса. Она была особенной — не острой, не рвущей, а какой-то всепроникающей, словно само вещество костей изменило свою структуру, стало более хрупким и одновременно более тяжёлым. Иногда ему казалось, что он слышит, как внутри него что-то хрустит — микроскопические трещины, расходящиеся по рёбрам и позвонкам, словно лёд по весенней реке. Врач в Котловане, старый фельдшер с трясущимися руками и вечным запахом перегара, однажды сказал, что это кальций вымывается. «Радиация жрёт тебя изнутри, парень. Медленно, но верно». Он сказал это будничным тоном, каким говорят о погоде или о ценах на патроны, и Артём тогда ничего не ответил. Да и что тут скажешь?
Он сел на матрасе, спустив босые ноги на холодный бетонный пол, и несколько долгих секунд сидел неподвижно, прислушиваясь к собственному телу так, как механик слушает изношенный двигатель — пытаясь уловить посторонние шумы, перебои, признаки скорой поломки. Сердце билось ровно, размеренно, делая примерно шестьдесят ударов в минуту, — он знал это, потому что иногда, в моменты особого затишья, считал их. Но где-то глубоко, в тканях и сосудах, в лимфатических узлах и костном мозге, он чувствовал знакомое гудение. Это было не больно, но невыносимо — как зуд, до которого нельзя добраться, как звук на грани слышимости, который сводит с ума своей неопределённостью. Словно внутри поселился рой невидимых насекомых, питающихся радиацией, которую он впитал за эти четырнадцать дней в лесу.
