Сначала море молчало.
Тысячи лет оно принимало всё, что в него бросали. Железо, нефть, пластик, трупы кораблей…
Море было древнее памяти людей и потому казалось им вечным. А вечное, как они решили, можно не беречь.
Годы шли. Вода принимала всё. Железо ржавело и растворялось. Пластик не умирал. Он плыл, опускался, застревал, врастал в камни и кораллы, становился частью ландшафта. Рыба глотала его, медленно умирала, и море это чувствовало. Нефть стелилась тонкой плёнкой, перекрывая дыхание. Сточные воды входили в течения, как яд в вену. И каждый раз море делало то, что умеет лучше всего: терпело.
Пока терпение не стало болью. Она накапливалась. Оседала слоями, как ил. Вода стала тяжелее. Течения – злее.
Там, в глубине, куда не доходят лучи и не проникают молитвы, зародилась обида. Не человеческая, не истеричная. Обида глубин была холодной, как абсолютный мрак. Волны ещё качались привычно, но в самой тьме глубин что-то начало собираться. Не тело. Намерение.
И однажды море осознало, что его считают немым, принимают за пустоту, которая всё стерпит. За вечную утробу, в которую можно сбрасывать всё ненужное и не оглядываться.
Так родилась ярость.
Ярость стала формой.
Форма стала движением.
Движение стало плотью.
В глубине, среди мусора, гнили и обломков, море сжало свою боль в единый сгусток. Пластик стал хрящом. Ржавчина – кровью. Сети – мышцами. Вода натянулась поверх всего этого, став кожей: холодной, живой, чувствительной.
Внутри зажёгся свет – не тёплый, не спасительный, а глубинный, чуждый, как биение сердца, которое не должно было появиться. В этой массе проступили спирали.
Белые, древние, похожие на окаменевшие раковины – отпечатки памяти моря, напоминание о временах, когда в глубине не было пластика, а только жизнь.
Так родился Сольмор.
Не чудовище и не кара.
Новая форма жизни, в которое море сложило всё, что больше не смогло носить в себе…
Остров Лисий стал первым местом, где море решило посмотреть людям в лицо…
Сгусток морской боли, который получил возможность двигаться, поднимался сквозь толщу воды.
Свет ранил. Давление менялось.
Его тело, ещё не привыкшее к форме, скрипело, перестраивалось, удерживая в себе мусор, гниль, мрак.
А потом – берег.
Твёрдый. Чужой.
Сольмор вышел в мир, не понимая зачем.
Это было не его решение и не его выбор.
Скорее – море вытолкнуло на берег то, что слишком долго гнило в его чреве. И сразу же отвернулось.
Холодно. Безмолвно.
Сольмор стоял на краю чужого мира, где воздух резал, а свет казался ложью. И в глубине его сознания медленно, мучительно зарождалось нечто новое. Это не было мыслью в человеческом смысле. Это было ощущение. Давящее, тянущее, как мокрая сеть.
