Это была не сирена и не гудок, а какой-то вселенский ор. Резкий, протяжный, гнетущий вой, изверженный из ада тысячью глотками. Отравленными иглами он летел со всех сторон и впивался в уши, в мозг. Андрей инстинктивно сжался, испытывая нестерпимую головную боль. Веки задрожали, он силился их открыть. Понял, что неимоверно слаб.
Мокрая тряпка с чавканьем шлепнулась на лицо, на его трепещущие веки. Андрей скривился, зажмурился. В нос ударил прелый, мокрый запах. Протяжный вой не прекращался, заставлял в страхе метаться мысли, сталкиваться и перемешиваться.
Слабой, дрожащей рукой Андрей потянулся к лицу. Краем сознания ощутил твердь и прохладу под левым боком. Сжал мокрую тряпку, потянул вниз. Нарастающее беспокойство и страх забирали все больше места в сознание.
- Не надо, - послышался резкий голос, пробившийся сквозь сирену, словно вилы через спрессованный мат соломы.
Андрей не остановился. Оставляя мокрый прохладный след на коже, тряпка сползла с глаз, с носа, и тут же резкий, едкий то ли газ, то ли запах перехватил горло. Вой из преисподней продолжал забиваться под череп и рвать мысли. От него пухла голова, как от водянки. Андрей затаил дыхание, приоткрыл веки. Сквозь вертикальные прутья увидел сумрачное, просторное помещение, с высокой крышей, под которой на длинных держателях крепились тусклые светильники. Они освещали середину строения с бетонным полом, с металлическими нагромождениями вдоль стен. Мрак по углам надежно скрывал свои тайны и не позволял сложить полную картину помещения.
Расколотый, раздробленный воем из преисподней Андре осмотрелся. Он находился в камере примерно, три на три метра. Ни Макса, ни кого другого в ней не было, но кто-то был в соседних - справа и слева. Защипало, как от лука глаза, они заслезились, картинка потекла. Андрей зажмурился.
- Накройся тряпкой, - громкий голос справа.
Андрей повернулся, увидел темный смазанный силуэт... Глаза защипало сильнее. Попробовал вдохнуть - спазм снова сжал горло. Он накрыл лицо сырой тряпкой, придавил ее пальцами к губам, втянул прелый, влажный воздух.
Потом он дважды пробовал убирать тряпку, напоминающую ароматом половую, и дважды горько жалел об этом. В последний раз едкая аэрозоль вызвала долгий, бронхитный кашель.
Оглушающая, взламывающая череп сирена все выла и выла. Десять, пятнадцать минут, полчаса, час, — Андрей не мог сказать точно, но, в конце концов, она заткнулась. Некоторое время в ушах еще стоял вой и вибрировали кости черепа. Затем в звенящую тишину вкрались грубые мужские голоса. Лязг металла, холодное эхо просторного помещения, щелчок. Эти звуки сложно ассоциировать с чем-нибудь иным, как удар решетчатой двери камеры в раму – резкий, с короткой вибрацией, со стуком защелки в приемном отверстии. Он въелся в память с «Лампы Аладдина» и останется с ним на всю жизнь.
