Глава первая
Чувство тревоги всегда шло об руку с ним, даже в самые тихие вечера. После отбоя каждый шорох превращался в завуалированный кошмар: без лиц, без членораздельной речи, без красок. При пробуждении оставались лишь нотки послевкусия, и это было здорово — не помнить досконально иллюзий, не цепляться за мёртвые образы и не давать себе вязнуть в болоте воспоминаний, которое запросто могло стать сатирической ловушкой.
Память трансгенетика заведомо была запрограммирована на дробление информации. Подопытный засыпал и просыпался по сигналу, толком не помня о своих снах. В его дрёмы вплеталась нить бессвязного безумия, а ведущая картинка варьировалась от бесконечного цикла хирургических покоев до тесных камер изолированного содержания. И всякий раз напоминала, что вырваться из череды принудительных досмотров практически невозможно.
Крит не знал, каково это — быть человеком, но внятно ощущал, что сам по себе мало похож на представителей других серий «Феникса». Была в его движениях несвойственная вольность, а в мыслях — щемящаяся под давлением самодостаточность. Он чувственно переживал боль, обиду и иногда ловил себя на всплесках утешительной радости. На самом дне его интуиции копошилось понимание того, что присущая смертникам реальность — только фрагмент какого-то более абсурдного пазла, и потому было проще соотнести себя с чем-то промежуточным между пределами проекции генной инженерии и естественной модели человека.
Со временем сон стал для юноши почти что пыткой. Казалось, даже тело сопротивляется. Натиск бывалых впечатлений вынуждал каждую клетку объекта натягиваться до боли, а сердце — пропускать удары чаще, изо всех сил намекая на необходимость проснуться. Чувство это кусалось изнутри, превращая любые манипуляции в почти осязаемый труд. Попытка вновь вклиниться в нормы общественного уклада тщетно билась меж граней неразборчивой полудрёмы и понимания того, что сейчас — самое время быть в фокусе.
Крит открыл глаза под яркий всплеск освещения и монотонный вой предотбойного сигнала. На мгновение юноше показалось, что он приходит в себя на разделочной доске, под кучей прожекторов и скрежет точильного станка, но то был лишь отголосок последнего взаимодействия с операционной. Очнулся он на одной из раскладушек, в зоне себе подобных, и как только звон в ушах стих, сразу понял, что никаких изменений за время отсутствия не произошло.
Зал смертников, который модифицированные практически не покидали, не представлял собой ничего особенного: начинался и заканчивался металлическими створками в виде проходных дверей. Различие было лишь в том, что после давнего скачка напряжения один из выходов, расположенный близ зоны уборной, перестал служить по назначению. Его не использовали уже более десяти лет, и всё, что было по ту сторону, осталось погребено без права на восстановление.
