Глава 1. Девяносто девять и семь
Москва. 14 марта 2059 года. 06:47.
Норд проснулся за три минуты до будильника. Как всегда.
Он лежал на спине и смотрел в потолок ровно столько, сколько требовалось, чтобы система окончательно перешла в рабочий режим. Сорок семь секунд. Он не считал — просто знал. Когда-то, очень давно, он проверял это по часам: ставил секундомер на тумбочку и фиксировал интервал между пробуждением и моментом, когда мысли переставали быть обрывками и выстраивались в очередь. Интервал оказался стабильным. С тех пор Норд принимал его как техническую характеристику — вроде времени загрузки старого компьютера — и не пытался сократить.
За окном было ещё серо. Мартовский рассвет в Москве наступал поздно и неохотно, и стекло — фотохромное, самозатемняющееся, поставленное при последней реновации здания — держало комнату в ровном полумраке. Где-то внизу, на уровне второго этажа, гудела насосная станция вертикального сада: вода поднималась по капиллярным трубкам к корням плюща, оплетавшего фасад. Гул был тихий, ритмичный, почти неотличимый от тишины. Норд знал его наизусть. По изменению тона он мог определить, что у насоса начал изнашиваться подшипник, недели за три до того, как это замечала обслуживающая компания.
Однажды он так и сделал — написал в управляющую компанию, что насос северного контура выйдет из строя в течение месяца. Ему вежливо ответили, что система мониторинга неисправностей не фиксирует и беспокоиться не о чем. Через двадцать шесть дней насос встал, плющ на северной стене начал желтеть сверху вниз, и приехавшая бригада три дня меняла узел, который можно было заменить за два часа по плану. Норд не стал напоминать о письме. Он не нуждался в том, чтобы быть правым вслух, — ему было достаточно вести счёт про себя. Счёт был стариковской привычкой, он это понимал. Ему было сорок семь, и некоторые привычки пришли к нему раньше срока.
Будильник сработал. Норд выключил его движением, которое не требовало взгляда, и встал.
Офис занимал три комнаты на четвёртом этаже здания, которое когда-то было административным корпусом страховой компании. Страховая съехала в тридцатых, когда район перекраивали под жилую застройку нового типа, и дом несколько лет стоял полупустым — слишком старый, чтобы быть престижным, слишком крепкий, чтобы его сносить. Потом пришла программа «органической интеграции в городскую среду», и фасад снаружи оплели вертикальные сады — живые стены из плюща и ползучей жимолости, перемежённые панелями биолюминесцентного мха. Мох ночью светился слабым зеленоватым светом и официально числился элементом аварийного освещения. Фактически он был украшением, как почти всё в этом городе, что числилось функцией.
