ЧАСТЬ II.
РОДСТВЕННЫЕ УЗЫ
«…и город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава Божия осветила его… Спасённые народы будут ходить во свете его, и цари земные принесут в него славу и честь свою… И не войдёт в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи, а только те, которые написаны… в книге жизни…»
Иоанн Богослов
Глава 10. Во саду ли, в огороде…
Иван просыпался. Сознание медленно возвращалось к нему. Он лежал с закрытыми глазами и гадал: «Интересно – помер, что ли, раз тишина странная кругом стоит?»
Рука отчего-то онемела, и он, подвигав ею, понял, что что-то сжимает в кулаке. Пощупал. Платок. И он вспомнил, чей он. Сжав его обратно, подумал: «Видать, вместе с платочком-то и похоронили…»
Он медленно открыл глаза.
– Батюшки! И впрямь помер, раз прямиком в рай угодил!
Он лежал на огромной кровати посреди спальной комнаты. Комнату наполнял мягкий дневной свет, исходящий от огромного витражного окна слева, рядом с которым виднелся выход на балкон. У кровати был пристроен невысокий столик, на котором стоял стакан с молоком да булочки на тарелочке. И всё-всё вокруг было золотым! Иван не верил собственным глазам. На нём рубаха была новая, льняная, но нити в ней словно золотом прошитые, отчего на ощупь словно шёлк казалися да при движении прохладой в теле отдавалися. Он помахал рукой. Рукав заколыхался, обдавая руку приятным холодком. «Чудеса!» – удивлялся Иван.
Кровать тоже была под стать. И балдахин, и всё убранство переливались мягкими оттенками золота. Здесь были и парча, и шелка, и тюли всякие… И вроде как смотришь – вон подушечка белая, а на ней цветы маковки; али одеяло как молоко топлёное, а на нём листья зеленью переплетаются. Да вот только ежели присмотришься, всё из нитей золочёных соткано или же среди рисунка ими же вышито. Иван спустил ноги с кровати и попал прямиком в сапожки, голубой парчой обтянутые да золотой каймой выбитые.
«Ну надо же – в пору! Размерчик-то мой! А ведь слыхивал, что в раю вроде белые выдают?..» – крутил он ногой, разглядывая обувку. На краю кровати лежал халат парчовый, подобранный в тон обуви. Иван надел его и чуть от красоты собственной в обморок не свалился. Он глянул на платочек Василисы, сиротливо лежащий на подушках среди этого великолепия. «Эх Васька, Васька, что ж ты наделала! Тепереча и не свидимся более. Я вона какой знатный стал! Сам себе стою-завидую. Да на кой тольки мне всё это без тебя-то! Эх!..» – И он, взяв со стола стакан с молоком и булку, двинулся к балкону. Молоко оказалось тёплым, что было странно. «Вот это да! – РАЙ!»
