Шёл дождь. Тяжёлые и холодные капли без устали барабанили по крышам, по стёклам, по серым тротуарам, словно пытались смыть с города последние остатки света. Для этого мира дождь стал почти обыденностью — привычным застывшим фоном, под который люди пытались жить. Дождливых, пасмурных дней становилось всё больше, а солнце, вероятно, забыло, где находится этот город, и всё реже заглядывало в его угрюмые улицы.
Почему так стало? Бесконечная борьба за территории и природные ресурсы затягивала мир в беспросветную гнетущую серость. Человечество всё глубже погружалось в грусть, злость, зависть и разочарование, и даже воздух словно тяжелел от этих эмоций, становился плотным, почти вязким. Казалось, что сама природа чувствовала всё, что происходит с людьми, живущими здесь, и всем миром в целом.
Даже птицы, когда-то наполнявшие утро звонким щебетом, теперь лишь изредка подавали голос, будто стеснялись нарушать эту удручающую тишину. Порой складывалось впечатление, что им просто больше не хочется петь — не от чего.
Мир, когда-то полный надежд и света, медленно, но верно превращался в тёмный и мрачный, словно кто-то постепенно убавлял яркость, пока от красок не остались лишь тусклые, выцветшие оттенки.
И среди всей этой серой пелены, подобно лучику света, на улице можно было заметить девушку, которая выделялась из толпы не кричащей яркостью, а каким-то особым внутренним светом. Сияние будто шло у неё изнутри, пробиваясь сквозь хмурость дня и на мгновение делая мир капельку светлее.
Это была Мина. Её каштановые, слегка вьющиеся волосы словно напоминали людям о былом тепле и солнце, о днях, когда небо не пряталось за плотной завесой облаков. А зелёные оттенки в одежде Мины — лёгкие, как свежая листва после дождя, — идеально перекликались с цветом её глаз: в этой гармонии тёплого изумруда и нежной зелени будто оживала сама память о лете, и даже самые пасмурные дни словно становились чуть яснее.
Мина умела замечать красоту даже там, где её, казалось, и быть не могло. В луже, отражающей серое небо, она видела причудливые узоры; в поникших от дождя цветах — тихую, трогательную стойкость; в редких солнечных лучах, пробившихся сквозь тучи, — маленькое чудо. Несмотря на ненастный день, на её лице играла улыбка — еле заметная, будто она боялась спугнуть это хрупкое чувство, но чистая и искренняя.
Она радовалась простым вещам, как ребёнок: замирала, чтобы подольше полюбоваться птицей, приседала, чтобы рассмотреть крошечный цветок, и делала вид, что завязывает шнурки на своей обуви, лишь бы никто не догадался, что она просто хочет прикоснуться к лепесткам. Иногда она специально медленно шла по аллее, растягивая эти мгновения, позволяя себе на несколько минут забыть о шуме мира и просто быть здесь и сейчас.
