Это история о долге, любви и тяжести короны, которая ждала своего часа.
Над Краснодаром вставал рассвет. Золотые лучи освещали мраморные колонны Императорского дворца, окрашивая город в цвета старинного золота. Для большинства подданных это был просто теплый южный четверг, но для обитателей дворца этот день разделял историю на «до» и «после».
Владислав стоял на балконе своих покоев, глядя на просыпающуюся столицу. Ему исполнилось восемнадцать. Возраст, который для обычного юноши означает начало взрослой жизни, для него означал конец свободы.
— Ты слишком рано встал, сынок. Или вовсе не ложился?
Голос матери прозвучал мягко, но в нем чувствовалась сталь, отточенная годами правления. Государыня Великая Княгиня Мария Сергеевна вошла в комнату. На ней было строгое темно-синее платье, а на груди сияла звезда ордена Андрея Первозванного. С того самого дня, как не стало его отца, и до сегодняшнего утра она была Регентом Всероссийской Империи.
— Не спалось, матушка, — Владислав обернулся и почтительно склонил голову. — Я думал о предначертании. О том, что говорили старцы в Секретной школе «Звезда России». Что мой путь был записан в звездах еще до моего рождения.
Мария Сергеевна подошла к нему и положила руку на плечо. Она вспомнила те страшные годы, когда Империя была на грани распада, и как ей, молодой вдове, пришлось взять штурвал в свои руки. Она правила твердо, подавляя бунты и выстраивая новую вертикаль власти в Краснодаре, зная, что она лишь хранительница престола для того, кто стоит перед ней.
— Предначертание — это лишь фундамент, Владислав, — произнесла она, заглядывая ему в глаза. — Здание же ты будешь строить сам. Эти восемнадцать лет я не просто оберегала твое право на трон. Я оберегала саму Россию, чтобы тебе было чем править.
Она отвела его к массивному столу, на котором под стеклом лежал оригинал Манифеста о совершеннолетии. Рядом на бархатной подушке покоилась Большая Императорская корона, чьи бриллианты вспыхивали при каждом движении.
— Я помню тебя ребенком, — продолжала Мария Сергеевна, и в ее глазах на миг промелькнула человеческая грусть. — Когда ты играл с деревянными солдатиками, пока я подписывала указы о мобилизации. Ты сердился, что я не иду гулять. Теперь ты поймешь, почему я не могла. Теперь ты сам никогда не сможешь просто «пойти гулять». Каждое твое слово отныне — закон. Каждый вздох — надежда или страх миллионов.
Владислав коснулся холодного золота короны. Он чувствовал исходящую от нее мощь — не просто физическую, а сакральную. Магия рода, сила предков и чаяния народа сплелись в этом венце.
